Валерия Яблонцева Анастасия Волжская 
Паук в янтаре

Тайны Иллирии – 3

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67086400
«Тайны Иллирии. Паук в янтаре: Роман / Рис. на переплете В.Успенской»: Альфа-книга; Москва; 2022
ISBN 978-5-9922-3395-7
Аннотация

Вчера – леди, наследница древнего рода, сегодня – заключенная без права голоса. В прошлом остались роскошные балы, просторные покои, красивые платья и усыпанные кристаллами украшения. Осужденная за применение ментальной магии, я вынуждена работать на благо Короны в тюремных застенках, почти смирившись с тем, что свобода так и останется для меня недостижимой мечтой.
Но прошлое, давно забытое, вдруг подняло голову над мутной водой каналов, всколыхнувшейся, когда новый главный дознаватель нарушил размеренное течение моей новой жизни. Поймем ли мы, кто плетет смертельную паутину в тени роскошных дворцов моего родного города? И чего будет стоить помощь человека, чьи потаенные чувства не может прочесть даже опытный менталист?

Анастасия Волжская, Валерия Яблонцева
Тайны Иллирии. Паук в янтаре

Что-то было не так.
Энергетическая нить в сложном магическом плетении, обычно послушно льнущая к пальцам, вдруг потеряла прежнюю гибкость. Она сопротивлялась как живая, норовя ускользнуть, и я дернула сильнее, резче, вкладывая чуть больше силы, чем требовалось. На каплю – но этого оказалось достаточно. Кристалл в руке раскалился, обжигая ладонь, нити рассыпались, нарушая совершенный узор.
Прикусив губу изнутри, чтобы ничем не выдать досаду, я осторожно отложила испорченный кристалл в сторону и подняла голову от работы. На первый взгляд все было как обычно. Солнечный свет, непривычно яркий для начала весны, пробивался сквозь небольшое окошко, расположенное под самым потолком. Мерно тикали настенные часы. На столе, широком и удобном, если приноровиться к его громоздкой конструкции и множеству ненужных ящичков, лежало несколько заготовок для кристаллических линз и пустые оправы очков. Законченные артефакты тускло поблескивали с полок массивного шкафа, запертого на ключ. Выжженное на дверце клеймо отдела магического контроля предупреждало, что готовые изделия являются собственностью исследовательского центра и я, как и любые другие заключенные, не имею права к ним прикасаться.
Бьерри, мой надзиратель и охранник, дремал на стуле в углу комнаты. Он работал со мной без малого три года – долгий срок, за который мы успели привыкнуть и притереться друг к другу. Прошло время, прежде чем Бьерри перестал нервно озираться и вздрагивать от каждого моего движения, и теперь старый законник позволял себе ненадолго вздремнуть, добирая часы сна, которых ему стало решительно не хватать с рождением внучки.
Я слабо улыбнулась. Маленькая Ливви, которую я знала по рассказам гордого дедушки, мне нравилась, и я честно желала ей самой лучшей судьбы без ментальной магии и тюремных решеток. Жизни с правом на ошибку.
У меня этого права не было. Странная тревожность, пришедшая вместе с неожиданной неподатливостью магии, никак не хотела уходить. Замерев, я прислушалась к тишине за дверью комнаты.
Скрипнула, а потом хлопнула дверь. Негромко – значит, звук донесся из дальнего конца коридора, ведущего в рабочую зону. Караульный, совершавший ежечасный обход исследовательского центра крепости Бьянкини, прошел совсем недавно и вернуться еще не мог. По всему выходило, что кто-то из городских законников решил заглянуть, чтобы сделать новый заказ.
Вот только эти визиты были мне привычны и никогда не вызывали такой нервозности. Что-то было не так. Я сплела пальцы в замок, сдерживая дрожь.
Перестук каблуков и негромкие голоса подсказали, что вошедших было двое. Я узнала семенящую походку коменданта крепости, отчего-то показавшуюся более суетливой, чем обычно. Второй человек шагал размеренно и ровно, и его твердые шаги отдавались в коридоре гулким эхом.
Смутное чувство неправильности усиливалось по мере того, как комендант и его спутник подходили ближе. Шаги замерли напротив моей рабочей комнаты. Провернулся с тихим скрежетом ключ в замке.
Бьерри вскинулся, вытягиваясь по струнке:
– Господин комендант!
Я поспешно опустила глаза – комендант крепости был суеверен, и моя спина еще помнила жгучие последствия глубоко засевшего предубеждения, что менталист может проклясть даже взглядом.
– Вольно, – небрежно кивнул комендант, и я услышала, как Бьерри тихо выдохнул с облегчением: оплошность в присутствии проверяющего, пусть и столь малая, могла бы стоить ему должности.
Комендант повернулся к спутнику, мелко семеня, обошел его кругом и замялся, переступая с ноги на ногу, словно никак не мог подобрать верные слова, чтобы начать разговор. Я украдкой наблюдала за ними из-под опущенных ресниц, но смогла увидеть лишь застегнутый на все пуговицы форменный китель коменданта, опасно натянувшийся на выдающемся брюшке, брюки его собеседника с безупречно отглаженными стрелками и начищенные до блеска сапоги. Визитер, высокий и худой, особенно в сравнении с низкорослым комендантом, стоял неподвижно, будто темное каменное изваяние.
– Господин главный дознаватель, – елейно заговорил комендант, – позвольте показать вам одну из рабочих комнат нашего уникального исследовательского центра. Как вам, должно быть, известно, мы занимаемся изучением ментальной магии во всех ее мельчайших аспектах, чтобы оценить возможности ее применения для нужд Короны. Это совершенно новая, малоизученная область, которую часто считают исключительно средством для совершения преступлений, но на ее основе мы в исследовательском центре Бьянкини разрабатываем особые артефакты, которые могут быть применены на практике отделами магического контроля по всей Иллирии. – Он с трудом перевел дух и, взмахнув рукой в мою сторону, словно заправский торговец, показывающий свой товар, объявил с почти отеческой гордостью: – Перед вами наше лучшее, ярчайшее достижение – заключенная номер семь, осужденная в юном возрасте как раз за использование ментальной магии. Казалось бы, девушку ждала прямая дорога на костер, но мы здесь придерживаемся иного мнения. Зачем уничтожать тех, кто всей душой желает исправиться и заслужить возможность приносить пользу Короне? И она, наша заключенная номер семь, как раз из таких. На ее перевоспитание, обучение и подготовку были затрачены немалые деньги, но, поверьте, окупились они сполна – это практически живой определитель ментальной магии. Разумеется, мы не используем ее способности напрямую… во избежание, так сказать, но созданные ею артефакты позволяют увидеть даже самый слабый след остаточной магии на преступнике. И это, скажу я вам, потрясающе. Только за последний год благодаря артефактам, созданным в нашем центре, было раскрыто не менее трех громких дел, где преступник владел ментальной магией.
Комендант сделал театральную паузу, но визитер оказался неблагодарным слушателем – ни восхищения, ни восторженных вопросов не последовало.
– В шкафу есть отличнейшие образцы наших изделий, если желаете ознакомиться, – уже не так воодушевленно предложил комендант. – Разумеется, если вас интересует индивидуальная разработка, мы можем обсудить это в моем кабинете. Заключенной ваши распоряжения передадут.
– Не стоит, – коротко ответил тот, кого назвали главным дознавателем. Мне показалось, что говорил он с едва заметным южным акцентом. – Не думаю, что в таких условиях можно изготовить достойнейшие образцы.
– Уверяю вас, господин главный дознаватель, условия, в которых содержится заключенная, позволяют поддерживать ее работоспособность на самом высоком уровне. При максимальной загруженности срочными заказами она может создавать до пяти определителей в сутки, и уходит на это всего пятнадцать – восемнадцать часов.
В воздухе послышалось отчетливое энергетическое потрескивание. Бьерри охнул с тихим присвистом. Почти над самой моей головой пронесся сгусток магии и врезался в центр потолка, осыпав комнату дождем темных искр. На рабочий стол с негромким шлепком приземлился мертвый паук в облаке догорающей паутины.
– А это, надо полагать, элемент декора, – раздался насмешливый голос. – Уникальнейший.
– Господин главный дознаватель… – замешкался комендант. – Бьерри! Почему в рабочей зоне беспорядок?
– Так это, господин комендант, сами говорите – экономия. – Надзиратель развел руками. – Последняя уборщица уволилась два месяца назад. Говорит, даже в сиротском приюте лучше платят.
– Бьерри, – прошипел комендант, – нет нужды беспокоить господина главного дознавателя такими мелочами, как условия работы нашего младшего персонала.
– Действительно, – отозвался визитер. – Господин комендант, прямо сейчас меня гораздо больше интересуют бумаги, описывающие испытания ваших изделий на практике. Будьте добры.
В комнате воцарилось напряженное молчание. Я увидела, как дернулся Бьерри, но, похоже, главный дознаватель остановил его, потому что к дверям с обреченным вздохом направился сам комендант.
– Не извольте беспокоиться, милорд, бумаги будут представлены в лучшем виде, – торопливо произнес он, и пару мгновений спустя в коридоре послышались удаляющиеся шаги.
Мы остались втроем.

* * *

Главный дознаватель шагнул ко мне, Бьерри поспешил следом. Я упрямо смотрела перед собой – на испорченный артефакт, на мертвого паука и обгорелую паутину. Руки с длинными пальцами, унизанными кольцами-накопителями, легли на столешницу, вторгаясь в поле моего зрения.
Звякнули наручники – вероятно, Бьерри собирался сковать меня, чтобы не нарушать правил.
– Ян… Не считаю это необходимым, – глухо произнес главный дознаватель.
Должно быть, мне показалось. Легкая запинка, которую допустил законник, не могла быть правдой. Не должна была существовать. Здесь, в этом мире каменных стен и железных решеток, я была безымянной заключенной номер семь, давно утратив право называться прежним именем.
Янитта.
Когда-то меня звали именно так. Но едва ли он, этот странный визитер с насмешливым голосом, полным внутреннего превосходства, и дорогими кольцами-артефактами на пальцах, мог знать об этом. Едва ли мое имя могло иметь для него значение. Если только…
Если только когда-то давно, в полузабытом прошлом, мы не были людьми одного круга. Отчего-то же комендант назвал его милордом, словно подчеркнув статус, который мог разделять их. И, если подумать, что-то в нем, в его магии, действительно показалось мне знакомым и незнакомым одновременно.
Я потянулась разумом, чтобы ощутить исходившую от него энергию, прикоснуться к ней, разложить на тонкие черные нити. Почувствовать неукротимую, едва поддающуюся контролю мощь – разрушительную, нестабильную и совершенно иную, чем та, послушная и покорная, что текла в моей крови.
Нет, его магия была какой угодно, только не послушной, податливой и холодной энергией артефакторов Веньятты. Темная, опасная, неудержимая, сила главного дознавателя рвалась наружу, бурлила под тонким слоем обманчивой сдержанности. У меня не осталось ни тени сомнения – он не был уроженцем наших земель.
Энергия, слишком сильная и чистая, выдавала в нем представителя правящей семьи далекого южного Ниаретта. И я осознала с пугающей ясностью: главный дознаватель был одним из сыновей старого лорда Эркьяни. Чужаком.
Почти невольно я подняла глаза и замерла под его цепким, напряженным взглядом. Он смотрел на меня так, словно бы чего-то ждал, чего-то искал на моем лице. Может быть, следы непоправимой испорченности, может быть, признание вины.
Теперь я могла с уверенностью сказать, что он родом из Ниаретта. Высокий, худой и смуглый, с породистым лицом, темными, зачесанными назад волосами и аккуратной бородкой, обрамляющей тонкие губы, законник скорее напоминал моряка, жилистого и опасного, нежели холеных и вальяжных лордов севера. Он весь был словно натянутая струна, словно змея, изготовившаяся для броска. Или паук, терпеливо замерший в центре паутины в ожидании случайной жертвы.
Да, Паук. Новый главный дознаватель Веньятты – длинный, гибкий, затянутый в черное от носков сапог до воротничка-стойки форменного костюма – действительно походил на паука, и я спряталась за этим безопасным прозвищем. Не лорд Эркьяни – Паук.
Быстрым, почти неуловимым движением он взял испорченный кристалл со стола. Рука его проскользнула в каких-то жалких миллиметрах от моей обнаженной ладони, едва не задев, едва не коснувшись. Я замерла, не в силах заставить себя вновь опустить глаза.
– Кристаллическая решетка нарушена. – В желтовато-карих глазах главного дознавателя блеснули черные искорки магии – он прощупывал кристалл. – Третий, восьмой, девятый энергетические узлы повреждены. Небрежная работа.
Сейчас его голос лишился тех едва различимых насмешливых ноток, что слышались в ответах на восторженную речь коменданта. Напротив, Паук, как я мысленно назвала его, был совершенно серьезен, мрачен и словно бы даже зол. Отбросив кристалл, он вновь впился в меня взглядом – так, будто именно я была величайшим разочарованием его визита в Бьянкини.
Я подавила в себе желание крепче переплести пальцы – лишние движения в присутствии законников никогда не доводили ни одного осужденного менталиста ни до чего хорошего.
– Готовые артефакты лежат в шкафу, господин главный дознаватель, – торопливо произнес Бьерри. – Хорошие кристаллы на самый взыскательный вкус. Скоро вернется господин комендант и все покажет, но если вам необходимо сейчас, то и я могу…
– Меня это не интересует. – Главный дознаватель резко обернулся к непрошеному помощнику. – Выйдите.
– Я… Я не имею права, господин главный дознаватель, – замялся надзиратель. – Не положено. Это может быть опасно.
– Поверьте, я справлюсь.
Показалось или в его голосе действительно проскользнуло торжествующее предвкушение? Внутри шевельнулся страх. Если Бьерри сейчас уйдет, кто знает, чего захочет этот странный визитер.
– Разумеется, справитесь, господин главный дознаватель. Но не положено. Это мои обязанности – следить, чтобы все в рабочей комнате было в порядке вещей. Если вас не интересуют готовые изделия и вы хотите заказать особый артефакт – пожалуйста. Только не стойте так близко к заключенной и позвольте ей надеть защитные перчатки, как того требует протокол.
Молодой дознаватель и старый законник замерли друг напротив друга. Я видела насупленные брови и сжатые в тонкую упрямую линию губы Бьерри. Надзиратель не отвернулся, продолжая смотреть перед собой почти с вызовом.
– Хорошо, – наконец коротко бросил Паук.
Взяв стул, на котором раньше сидел Бьерри, он переставил его ближе и сел напротив. Казалось бы, все соответствовало протоколу: нас разделял тяжелый и широкий стол, преодолеть который было не так просто, – но главный дознаватель смотрел на меня так, словно бы между нами не было никакой преграды. Я замерла, ожидая, что будет дальше.
– Перчатки.
Я подчинилась, торопливо натянув длинные, до локтей, плотные перчатки, отложенные на время работы в сторону. Главный дознаватель хмуро наблюдал за мной. Закончив, я выпрямилась и сложила руки перед собой, демонстрируя покорность и смирение. Образцовая заключенная.
– Что случилось со Стефано Пацци? – хрипло спросил законник.
Я вздрогнула. Уголок узких губ Паука дернулся, искажая его рот в злой гримасе.
– Он перевелся, господин главный дознаватель, – тут же ответил Бьерри. – Говорят, уехал на малую родину.
– Я спрашивал не вас, – не отрывая от меня взгляда, отрезал Паук. – Заключенная, что случилось со Стефано Пацци?
– Он перевелся, – тихо повторила я слова Бьерри.
– Почему?
Я пожала плечами. Паук всем телом подался вперед, и я с трудом подавила желание отшатнуться, вжаться в жесткую спинку стула, чтобы оказаться как можно дальше от этого человека, столь грубо и бесцеремонно вторгшегося в мое личное пространство – и физически, и морально.
– Не уходите от ответа, заключенная, – сказал главный дознаватель негромко и ровно, но с непонятным нажимом, четко выделяя каждое слово. – Правда ли, что Стефано Пацци, законник, работавший с вами на протяжении года, был вынужден перевестись, потому что не справился со своими чувствами? Потому что обманчивые надежды, которые вы постоянно вселяли в его голову, в конце концов разрушили его жизнь?
– Господин главный дознаватель! – Бьерри, не выдержав, подошел ближе. – Того, о чем вы говорите, просто не может быть. Если бы заключенная применила ментальные способности на одного из законников, ей грозило бы строгое наказание, вплоть до казни. Поверьте, господин комендант не терпит вольностей в стенах Бьянкини.
Я ощутила прилив благодарности к старому законнику. Он проявил недюжинное мужество, упрямо настаивая на своем, не испугавшись потаенной злобы, крывшейся в голосе, позе и глазах человека, превосходившего его и по должности и по статусу.
Паук вскинул ладонь, обрывая надзирателя.
– Терпит, не терпит – это мы еще увидим. Сейчас речь не об этом. Скажите, заключенная, способны ли вы изготовить особый артефакт, который может защитить от того, что искалечило Стефано Пацци? От этих призывных взглядов, многообещающих улыбок, милых гримасок, которыми вы вызываете желание дотронуться, прикоснуться, провести пальцами по коже, чтобы понять, правда ли вы нечто особенное, нечто исключительное, но при этом реальное и досягаемое? Нужно только руку протянуть, и… – Он скривился. – Мне требуется артефакт, подавляющий все эти лишние чувства, которые способны вызывать вы.
«Вы». Он не сказал «менталисты», не сказал «такие, как вы», он сказал «вы», выплюнув это короткое слово с такой ненавистью, словно бы именно во мне главный дознаватель Веньятты видел основную угрозу – своему положению в отделе или, быть может, свободе от навязанной симпатии. Он вел себя так, будто бы я, зная его едва ли несколько десятков минут, уже замышляла что-то против него, продумывая в голове коварный план, как поставить его на колени.
На мгновение я увидела это очень ясно. Его, коленопреклоненного передо мной, покоренного. В потемневших желто-карих глазах полыхнуло голодное пламя, и мое тело словно окатило волной жара. Темная энергия, как жадная мужская рука, скользнула по моим лодыжкам вверх, покалывая кожу, зарождая внутри какое-то неправильное, совершенно неуместное предвкушение.
Я нервно облизнула пересохшие губы. В голове искорками затухали отголоски чужих мыслей, побуждая торопливо искать в памяти схему блокирующего плетения.
– Да, господин главный дознаватель, я могу изготовить подобный артефакт. В течение двух дней, если позволите.
Главный дознаватель резко отвернулся, словно бы разом потерял ко мне интерес.
– Так приступайте.
И прежде, чем я успела ответить, Паук поднялся со стула и быстрым шагом покинул комнату. С гулким эхом хлопнула дверь, ведущая прочь из рабочей зоны крепости.
Мы с Бьерри обменялись озадаченными взглядами. Я украдкой выдохнула – сердце в груди отчаянно билось о ребра. Старый законник отодвинул стул на привычное место у стены и устало опустился на сиденье, утирая рукавом выступившие на лбу капли пота. Визит главного дознавателя вымотал нас обоих.
– Ох, дочка, – пробормотал Бьерри, качая головой в такт каким-то своим мыслям.
Дальняя дверь снова скрипнула, пропуская в коридор нового посетителя, и по быстрым семенящим шагам я с облегчением поняла, что это не Паук. В следующее мгновение на пороге возник комендант. Он тяжело дышал, форменный китель топорщился на животе, рубашка выбилась из брюк. К груди он прижимал три объемные папки с наспех собранными бумагами. Некоторые листы были смяты, другие едва держались в стопке.
Нахмурившись, законник обвел взглядом комнату и замер, глядя на меня так, будто за время его отсутствия я с помощью ментальной магии смогла заставить главного дознавателя раствориться в воздухе.
– Где? – только и смог выдавить комендант севшим от быстрого бега голосом.
Бьерри усмехнулся в усы.
– Господин главный дознаватель ушел пять минут назад. Вы, верно, разминулись.
– Ушел, – раздраженно пробормотал комендант, перехватив поудобнее тяжелые папки и не переставая прожигать меня гневным взглядом.
Несколько листов все же выскользнули и разлетелись по комнате, и законник, бормоча под нос ругательства, кинулся их собирать. Чертеж определителя, подписанный «заключенная номер семь Я. А., куратор проекта С. Пацци», приземлился рядом с носком моего башмака. Я хотела было потянуться за ним, но вовремя одернула себя, не желая нервировать коменданта, и без того пребывавшего в дурном расположении духа из-за нежданного визитера.
Рассовав непослушные листы обратно по папкам, законник подошел к шкафу и, придирчиво осмотрев полки, выбрал несколько кристаллов, вероятно наиболее удачно сделанных на его вкус. Стараясь вновь не растерять с таким трудом сложенные бумаги, он достал артефакты и положил в карман. Не иначе как собрался задобрить новое начальство «подарками». Впрочем, я отчего-то сомневалась, что зловещий Паук хорошо относился к взяточничеству.
Комендант повернулся к Бьерри:
– А куда ушел, не сказал?
Надзиратель покачал седой головой:
– Никак нет, господин начальник.
Комендант обреченно кивнул и мужественно ринулся на поиски ускользнувшего главного дознавателя. Видимо, мысль о том, что такой опасный для занимаемой им должности гость бродит по крепости Бьянкини без присмотра, вызывала у него небезосновательные опасения.
Мы с Бьерри вновь остались вдвоем.
Изучив лежащего на столе мертвого паука, я аккуратно смахнула его в выдвинутый ящик. От темного тельца все еще исходил слабый магический след – след энергии главного дознавателя. Его можно было использовать для создания личного артефакта, настроенного исключительно на Паука.
Увлеченная мысленным выстраиванием будущего плетения, я не заметила, как Бьерри подошел ко мне.
– Ты поняла, чего он хочет, дочка? – тихо спросил он. – Запросить новую заготовку?
Я задумалась, постукивая пальцами по стенке выдвинутого ящика. Мертвый паук черной каплей скрючился на светлом дереве.
– Да, – наконец сказала я. – Мне понадобится янтарь.

* * *

Камень, ярко-желтый с редкими темными прожилками, словно кусочек солнца, все еще хранил тепло моих рук. Прикрыв глаза, я крутила его в пальцах, наполняя своей энергией, выстраивая потоки и добавляя в плетение тонкие черные нити магии главного дознавателя Веньятты лорда Эркьяни. Мертвый паук лежал, зажатый между столешницей и камнем. Лишний раз прикасаться к безжизненному мохнатому тельцу не хотелось.
Паук и янтарь. Мерзкое, темное, неживое рядом с чистым и светлым. Мне казалось, будто я извращаю саму суть камня, наделяя нечто, полное живительной энергии, свойствами отвращать и отталкивать.
Но, как ни странно, небольшая застывшая капля древесной смолы охотно откликалась на мои манипуляции, позволяя заполнять артефакт нужными мыслями. Я вспоминала Паука, его цепкий взгляд, резкие движения, едкие насмешки, темные, едва прикрытые порочные желания, и волна брезгливого отвращения сама собой поднималась в душе, оплетая камень ядовитой паутиной. Главный дознаватель хотел презирать и ненавидеть меня, чтобы не впускать в душу ни капли понимания и сочувствия, – что ж, я была в состоянии вызвать у него нужные чувства.
Поглощенная работой, я едва услышала сдавленное оханье Бьерри. Подвязав последние нити плетения, я моргнула, возвращаясь в реальный мир, и только сейчас заметила, что паук, из которого я черпала энергию, втянулся в прозрачную янтарную каплю. Выходит, я позволила своей ярости разгореться так ярко, что расплавила камень, и смола поглотила черное тельце, надежно запечатав его внутри.
Так даже лучше. Паук для Паука. Пусть главный дознаватель морщится, кривится и требует переделать, но только не сегодня.
Я устало откинулась на спинку стула. В теле чувствовалась слабость и опустошение – слишком много энергии потребовал от меня артефакт. Без лишних слов Бьерри откупорил и подал мне горькую укрепляющую настойку. Покосился на паука, застывшего в янтаре.
– Да, думаю, намучаемся мы с новым господином главным дознавателем, – покачал он головой, не отрывая взгляда от артефакта.
Старый законник не прочь был поговорить – наверное, весь Бьянкини сейчас гудел от слухов о новом главе Королевского магического контроля Веньятты. Я кивнула, массируя виски: ноющая головная боль не давала покоя.
– Поговаривают, дочка, – подошел ко мне Бьерри, – что господин главный дознаватель – вовсе не господин, как можно было бы подумать, а самый настоящий лорд, да еще и из таких знатных фамилий, что не то что в отделе работать не станет, а при встрече с законником и кивнуть не удосужится. Только вот не из местных он. Южанин. Приезжий. Знаем мы их, все они там, в Ниаретте, дикие Арьяне.
– Эркьяни, – машинально поправила я.
– Да хоть так, – отмахнулся Бьерри. – Все равно чужой он, не наш. В Веньятту перевелся несколько месяцев назад, но уже, говорят, в городе шороху навел. А до того служил помощником главного дознавателя в Фиоренне. Помнишь, может, как в прошлом году в центр четверо работать устроились? Так вот это все он, наш главный, постарался. Народ тогда оттуда бежал, как крысы с корабля, – уж больно нрав у помощника оказался крут. Вот, выслужился, му… – Бьерри привычно проглотил окончание подцепленного на войне ругательства.
Старый законник сердито фыркнул в усы: видимо, грядущие изменения волновали его сильнее, чем торговца повышение пошлин на ввоз иренийского шелка. Кивком указав на перчатки, он предложил закончить на сегодня и сопроводить меня в крепость – подальше от главного дознавателя, проявившего вчера ко мне столь пристальное внимание. Не желая навлекать на ответственного за меня и мою работу Бьерри гнев коменданта, я улучила момент, когда старый законник отвернулся, и аккуратно убрала испорченный артефакт в карман, чтобы ночью незаметно разорвать плетения. Завтра я собиралась попытаться изготовить что-то соответствующе-приличное.
Коридор с высокими стрельчатыми сводами и массивными дверями рабочих комнат, где трудились заключенные, заканчивался узкой винтовой лестницей. Верхние пролеты, обычно закрытые для узников, вели к башне, где находились просторные и удобные кабинеты высшего руководства исследовательского центра. На среднем уровне располагались рабочие зоны и комнаты для испытаний, а ниже, где башня из светлого камня врастала в холм острова, был проход к камерам. Знакомый путь, за восемь лет изученный до последней выбоины в каменных ступенях.
Мы вышли на крытую галерею, соединявшую исследовательский центр Бьянкини со зданием городской тюрьмы. Здесь, посреди двух островов, особенно остро чувствовался контраст между выстроенным несколько десятков лет назад зданием, возвышавшимся над каменистым берегом и сверкавшим желтыми отсветами факелов из каждого вытянутого окошка, и старой тюремной крепостью, мрачной, черной, почти вросшей в скалу, слившейся с ней. Вдалеке тысячами огней светился берег Веньятты, и крохотные искорки, более яркие, чем звезды, перемигивались, плясали у самого горизонта, словно бы там царил вечный карнавал, недосягаемая беззаботная жизнь, не затихающая даже ночью.
Узкий мост с арочными сводами и частыми тонкими колоннами соединял нижний этаж центра со сторожевой башней тюрьмы, а внизу бушевало беспокойное северное море. От шумных свинцовых волн, разбивавшихся о подножие скал, мост едва ощутимо подрагивал, и в этой легкой вибрации чувствовалась скрытая мощь стихии, не укрощенной человеком и магией.
Я вздрогнула, отчего-то вспомнив Паука и темную энергию артефакторов Ниаретта.
– Пойдем, дочка, – поторопил меня Бьерри, с некоторой опаской косясь на волны и острые кромки камней, вздымающихся над ними.
Башня встретила нас темнотой и сыростью. Хмурый, немногословный охранник сухо кивнул Бьерри, меня же удостоил лишь неприязненным взглядом. Я привычно отсчитывала обороты лестницы: один, два, три… Чем глубже в недра скалы уводили ступени, тем более тяжким было преступление и более беспросветным существование узников. Камеры на верхних уровнях, с крохотными узкими окошками, через которые беспрестанно доносился грозный рокот моря, а в хорошую погоду изредка пробивался одинокий солнечный луч, предназначались для полезных заключенных. А в темные колодцы, спрятанные глубоко под землей, бросали тех, в ком отдел магического контроля не видел никакого потенциала, и там они дожидались публичной казни.
Коридор, ведущий к моей камере, пустовал. Сюда уже несколько месяцев не распределяли новых заключенных, а старых – немолодого зельевара из Ирении, попавшего в застенки за работу без лицензии, и двух братьев-артефакторов, ограбивших не тот дом, – я практически никогда не видела из-за их загруженности заданиями отдела магического контроля. Ни с кем из менталистов я ни разу не сталкивалась, хотя доподлинно знала: таковые помимо меня в центре были.
– Я так думаю, – Бьерри взял из настенного крепления чадящий факел, – нужно тебе быть потише и на глаза начальству попадаться пореже. Сама посуди, дочка, что он мог здесь забыть? Скорее всего, конечно, ищет громкое дело в надежде выслужиться и перебраться в столицу. Но, с другой стороны, ты у нас девушка красивая, видная. Мало ли что этому, – Бьерри кашлянул, – взбредет.
Надзиратель отпер замок и посторонился, пропуская меня внутрь.
– Если слухи не врут и господин главный дознаватель из благородных, – словно убеждая самого себя, сказал он, – то в наших краях он не задержится. Благородных в коридорах магического контроля отродясь не водилось.
Я неопределенно хмыкнула. В чем-то Бьерри был прав: все мы, осужденные мертвецы, в глазах Короны были равны – бесправные, безмолвные, лишенные титулов и даже имен, всего лишь крошечные шестеренки в неумолимой машине правосудия.

* * *

В эту ночь, несмотря на усталость, я долго не могла уснуть. Беспокойно ворочалась на узкой кровати, никак не находя правильного положения, и все: неровность тонкого матраса, стылая затхлость грубого постельного белья, лунный свет, проникавший через зарешеченное оконце под потолком, шорохи мелких грызунов, сновавших меж пустых коридоров, бормотание охранников в каморке у лестницы – абсолютно все мешало, не давая забыться.
Я чувствовала себя зверем в клетке – в тесной, неудобной клетке, которая никогда больше не откроется, – и это повергало в отчаяние. Я задыхалась, мне не хватало воздуха, каменные стены давили, подстегивая так не вовремя нахлынувшую панику. Магия, всегда чутко реагировавшая на мое состояние, беспокойно плескалась внутри, то затихая, то захлестывая почти с головой опасными, практически самоубийственными мыслями. «Крепления прутьев слабые, выбить решетку так легко… обойти защитные амулеты… охранник – что он сможет против такой силы… а потом бесшумной тенью скользнуть по мосту…»
Упрямо стиснув зубы, я постаралась выровнять дыхание и расслабиться, свернувшись в клубок под одеялом. Я давно уже не мечтала о побеге с такой страстью.
Нет. Нельзя. Нет.
Перед внутренним взором стояло породистое лицо Паука, а в ушах звенели негромкие слова с южным акцентом. Я гнала от себя навязчивый образ, но он упорно продолжал возвращаться, не давая ни минуты покоя.
Во всем, что происходило сейчас, я винила главного дознавателя. Одним своим присутствием он разбередил старую рану, разворошил могилу, в которой я похоронила свое прошлое, закопав, казалось, так глубоко, что никто и никогда не смог бы до него добраться. Послушная и покорная заключенная номер семь могла выжить в стенах Бьянкини. Гордая леди Янитта Астерио – нет.
Леди. Можно подумать, законников волновало мое происхождение. Старшая дочь лорда Веньятты, наследница рода Астерио. В прошлом остались просторные покои и дорогие тонкие простыни, красивые платья и усыпанные кристаллами украшения. Здесь, в стенах Бьянкини, единственное, чего могла ожидать леди, – лишних унижений за один только этот титул. Того, что все как коршуны ринутся показывать, где же ее истинное место, какую чудовищную ошибку совершила природа, наделив преступницу и менталистку сильным артефакторским даром, веками бережно сохраняемым и преумножаемым тщательно продуманными браками.
Между мной и законниками Бьянкини всегда была пропасть, которую никому из них не дано было пересечь. И здесь, в тюремных застенках, она лишь увеличилась. Здесь власть была в их руках, и мало кто отказывал себе в удовольствии доказать той, которую всегда приходилось считать лучше себя, что теперь она даже хуже, чем простая работница из бастардов, знающая в своей жизни лишь бесконечное изготовление накопителей.
Леди… Я спрятала, скрыла леди Янитту Астерио так глубоко, как только могла, поклявшись никогда не возвращаться к ней, даже в мыслях, даже в мечтах и надеждах. А вот теперь…
Паук вторгся в размеренные будни крепости Бьянкини, принеся с собой все то полузабытое, скрытое и опасное, что могло пошатнуть и без того неустойчивый фундамент моей новой жизни, с таким трудом выстроенной на обломках прошлого. Или и вовсе разрушить, взорвать, рассыпать прахом для удовлетворения собственных болезненных амбиций.
Эркьяни… Дикие южане, в чьей крови бурлила темная сила, способная осушать реки, подчинять вулканы и разрушать города. Когда-то враги Иллирии, они всегда держались особняком, не желая играть по установленным в королевстве правилам. Чужаки, бунтари, не привыкшие подчиняться, мятежники, не смирившиеся, непокоренные.
Паук мог бы меня ненавидеть. Всех нас. За то, что первые семьи Иллирии, негласные правители городов и земель: Меньяри из Ромилии, Себастьяни из Аллегранцы, Астерио из Веньятты и Сантанильо из Фиоренны – всегда чуть свысока смотрели на дикий Ниаретт. Но отчего-то Паук был здесь, так далеко от родных земель, затянутый в черную форму отдела магического контроля, скрывший свою необузданную черную мощь под тонкой коркой северной сдержанности. Я не знала, что ему было нужно, и это пугало.
Я не знала его…
Прошлое пришло вместе с беспокойным сном, ворвалось в сознание приглушенными шепотками, светом, блеском дорогих украшений и пузырьками шампанского. Я снова оказалась на пороге янтарного бального зала, огненно-рыжие своды которого уходили бесконечно вверх, растворяясь в мутной дымке. Подол белого платья, расшитого золотыми нитями и сияющими энергетическими кристаллами – символ величия и богатства рода Астерио, – колыхался в такт моим шагам. Люди в дорогих костюмах и масках, будто живое человеческое море из перьев, кружева, шелка и камней, покачивались передо мной в такт неслышной музыке, бесконечно далекие, отстраненные, безразличные. От ярких бликов слезились глаза. Я всматривалась в толпу, отчаянно пытаясь найти кого-то важного, но тщетно. Маски надежно скрывали лица, а широкие спины, затянутые в дорогие камзолы, и обнаженные плечи, открытые модными платьями, мелькали, сливаясь в одно мутное пятно, вызывая подкатывающий к горлу приступ дурноты.
Призрачный неясный образ того, кого я так жаждала отыскать, стоял перед моим внутренним взором. Темные, слегка вьющиеся волосы. Черный камзол с едва различимым рисунком по дорогой ткани, серебряная оторочка. Почему-то для меня было очень важно посмотреть в лицо именно этому человеку, так важно, будто от этого зависела моя жизнь. На мгновение показалось, что я увидела его совсем рядом с собой, и нужно было только потянуться, но отчего-то я никак не могла сдвинуться с места, подойти ближе. Стоило лишь попытаться сделать шаг, как толпа вокруг сомкнулась плотнее, отсекая меня от знакомого незнакомца в черном. Оставляя одну.
Кто-то хлопнул в ладоши, на верхней галерее невысокий человечек взмахнул руками, как диковинная черная птица, и заиграла музыка. Она звучала все громче и громче, тревожнее и тревожнее, и все быстрее и быстрее крутились в танце люди. Незнакомец затерялся в толпе. Я отчаянно пыталась отыскать его вновь, но взгляд почти против воли выхватывал из людской круговерти лишние, незначимые детали: бледное предплечье с тонким кружевом перчатки, взмах алого веера, отблеск серебристых кристаллов в серьгах, пристальный взгляд желтовато-карих глаз из-под плотной маски.
Чья-то рука легла на мое обнаженное плечо.
Я вздрогнула.

* * *

Сон оборвался резко, как будто меня кто-то встряхнул.
Распахнув глаза, я растерянно уставилась в потолок. Непроглядная ночная чернота не позволяла различить ничего, кроме нечетких контуров и синего квадрата окна. В ушах эхом звенел громкий протяжный крик, застывший на одной ноте:
– Н-не-э-э-эт!
Я приподнялась в кровати, напряженно вслушиваясь в тишину тюремного коридора. Мерно разбивались о пол тяжелые капли, сочившиеся с потолка, из камеры слева доносился храп иренийца. Где бы ни находился сейчас тот человек, чей голос разбудил меня, в реальности он не издавал ни звука. Жуткий крик существовал лишь в моей голове.
В центр доставили нового менталиста.
Узкий вентиляционный колодец, отгороженный от камеры частой решеткой, манил, притягивая взгляд. Встав с кровати, я подошла к самому краю, и мысленный голос стал громче. Там, на самом нижнем этаже тюрьмы, куда помещали лишь тех заключенных, кому оставались считаные часы перед казнью на главной площади Бьянкини, находился незнакомый мужчина.
«Нет-нет-нет-пожалуйста-не-надо-пожалуйста-нет», – повторял и повторял он, и в его отчаянном крике мне слышался плеск воды в каналах, эхо шагов, отраженное от узких мостовых, хриплое сбивчивое дыхание, облачком пара зависшее в морозном ночном воздухе. И еще что-то, пока едва уловимое, что заставило меня опуститься на самый пол, сжав пальцами холодную решетку, и вслушаться в тишину колодца.
Что-то было не так. Не так, как бывало с другими менталистами, которых мне доводилось считывать. Я встречала немало настоящих убийц и истинных сумасшедших, но этот человек был не из их числа. И, повинуясь отчаянному желанию узнать, разобраться, помочь, я потянулась разумом, мягко подхватила нить его воспоминаний, распутывая ее, погружаясь внутрь.
Плеск воды стал громче и ближе. В окружавшей меня темноте проступили очертания извилистой улицы, идущей вблизи канала. Вдоль узкой набережной черными полумесяцами покачивались лодки. Окна домов плотно закрывали ставни, и нигде не было видно ни души.
Только незнакомая девушка в красивом дорогом платье спешила куда-то, и перестук ее каблучков был явственно слышен в тишине улицы. Он, человек, чьими глазами я смотрела сейчас на прибрежные кварталы Веньятты, не знал ее имени. Но точно знал одно: он должен был ее убить.
Ее, незнакомую аристократку, по недоразумению оказавшуюся в одиночестве, без сопровождения, без защиты, в столь поздний час. Именно ее, эту хрупкую испуганную девушку, опасливо жмущуюся к тонкой полоске лунного света, освещавшего мостовую почти у самой кромки воды. Он никогда раньше не встречал ее, но эта странная, выжигающая внутренности уверенность клокотала внутри, толкая идти следом, не упускать из виду, чтобы в нужный момент выскочить из темноты и…
«Нет-нет-нет-пожалуйста-не-надо-пожалуйста-нет…»
Часть его души заходилась в отчаянном безумном крике. Он не понимал, что привело его сюда, к маленькой пристани, что связало с этой незнакомкой. Но нечто более сильное, нечто инородное, угнездившееся внутри, сломило его волю, словно тонкую щепку, подчинив себе. Он не мог поступить иначе.
Пять шагов, три. Его рука коснулась маленькой ладошки, и девушка испуганно вскрикнула, но в следующее мгновение умолкла. В ее огромных, вмиг остекленевших глазах отражалась худая фигура мужчины в одежде портового служащего. Девушка замерла в ожидании.
Я ощутила, как от него к ней заструилась энергия ментального приказа. Магия мужчины, горячая, жгучая, отдавала тонкой ноткой циндрийских пряностей и гнилостным привкусом смерти.
Вряд ли он сам когда-либо задумывался о тех странных способностях, которыми наградила его природа. Может, просто считал себя везучим парнем, особенно успешным у портовых девиц. Но сейчас удача отвернулась от него. Для сильного менталиста нет ничего проще, чем подчинить себе слабого. Подчинить – и скрыть тонкую нить своего приказа, всю, до последней серебристой искорки, в потоке неконтролируемой силы.
«Остановись. Развернись. Посмотри».
Леди прикрыла глаза и призывно улыбнулась. Ее рука потянулась к завязкам плаща и дернула атласные ленты. Ткань мягко скользнула к ногам, а тонкие пальцы уже спускались вниз вдоль шнуровки корсета.
На последних петлях она замешкалась, и менталист вынул из-за пояса нож. Рукоять из матово-белой кости, инкрустированная драгоценными камнями, смотрелась в натруженных руках рабочего до смешного нелепо и чужеродно. Он и сам понимал это. На краю сознания, где еще оставались последние крохи самоконтроля, билась настойчивая мысль, что это был не его клинок, и он совершенно не помнил, где и как получил его. И совершенно точно надо было отбросить оружие в сторону и сделать что-нибудь с ластившейся к нему девчонкой, пока та не натворила глупостей, которые невозможно будет исправить.
Нож взмыл в воздух, на лезвии тускло блеснул отсвет дальнего фонаря.
Спину меж лопаток обжег чей-то жадный голодный взгляд.
Он взвесил клинок на ладони, криво усмехнулся и распорол шнуровку. А после всадил лезвие в бледный, чуть выпуклый живот девушки.
«Помогите, помогите…»
Она охнула, словно бы и не поняв, что случилось, и обмякла в его руках. Он бережно уложил умирающую девушку на брусчатку у самой кромки воды. Кровь расплывалась по мостовой и тоненькими ручейками стекала в темную воду с белыми бликами полной луны.
Холодные отсветы плясали по потолку камеры, и в полутьме казалось, будто я все еще смотрела в черную гладь залива. Мысленный крик не затихал, человек выл, скулил, стонал на одной ноте, бился, словно в агонии. Энергия бесновалась в нем, как зимний шторм, и я склонилась вниз, пытаясь вновь достучаться до него и хоть как-то успокоить, чтобы продолжить работу. Мне нужно было понять, что произошло. Кто – а главное, для чего – приказал этому мужчине совершить убийство?
Я точно знала – это очень, очень важно.
Прикоснувшись ладонью к стене, я мысленно потянулась к незнакомому менталисту.
Тщетно.
– Эй, – тихо позвала я. – Эй, ты здесь?
Тишина.
«Это-не-я-я-не-виноват-почему-я-это-сделал-что-произошло-почему-наверное-меня-толкнули».
Толкнули. Странное слово царапнуло слух. Я попыталась снова нащупать нить его воспоминания, поймать момент, когда было совершено воздействие, но без физического контакта и мысленной связи мне удалось уловить немногим больше, чем стандартным артефактам-определителям. Я видела ментальный след, чувствовала его, но настоящая нить серебряной пылью истаяла в пальцах.
А значит…
Подскочив на ноги, я бросилась к двери и что есть силы, не жалея рук, заколотила в металлический остов замка. Храп зельевара оборвался, я услышала, как он завозился на кровати, разбуженный странным шумом. Некоторое время спустя в глубине коридора зажегся свет. Послышались шаги охранников, спешивших в сторону моей камеры.
Они остановились, как того требовал регламент, в двух шагах от решетки и окинули меня недовольными заспанными взглядами. В их позах читалось недоумение и раздражение: заключенная номер семь считалась тихой, не доставлявшей лишних хлопот, и это никак не увязывалось в их головах с неожиданной ночной побудкой.
– Что, пожар? – глумливо спросил старший охранник, глядя на меня с нескрываемым презрением. – Или крыску увидела?
– Прошу вас, позовите Бьерри! Это срочно!
Один из охранников, тот, что помоложе, открыл было рот, но старший остановил его резким движением руки.
– Не положено. Буду я из-за всяких тут… господ среди ночи будить.
– Позовите Бьерри!
Охранник снял с пояса оружие и грубо ткнул рукоятью в решетку рядом с моими пальцами. Я инстинктивно отпрянула.
– Руки свои убрала! Ишь тянется, отродье! Только и хочет, что честного человека с пути сбить! Заткнись и спи, – рявкнул он и, подтолкнув замешкавшегося напарника, вернулся в свою каморку.
До самого утра я не сомкнула глаз. Так и сидела, привалившись спиной к стене рядом с колодцем, и до звона в ушах вслушивалась в сиплое дыхание менталиста, отчаянно надеясь уловить еще что-нибудь.
Мне нужно было коснуться его. Сейчас я была практически уверена, что он невиновен, но, лишь дотронувшись до его кожи, проникнув в его сознание, я смогла бы определить, кто же отдал тот самый ментальный приказ, толкнувший этого человека на убийство.
Но мне оставалось лишь беспомощно считать оставшиеся до рассвета минуты и поддерживать ослабевающий ментальный контакт, пропуская через себя бессвязные обрывки воспоминаний, несмотря на усиливающуюся головную боль. Менталист тихо стонал, выл на одной ноте, а вокруг плескались темные кровавые волны, и лезвие, ослепительно яркое в лунном свете, отражалось в подернутых томной поволокой глазах незнакомой леди. Раз за разом, снова и снова, словно сломанная музыкальная шкатулка, чью медную ручку больше невозможно было провернуть вперед. Мужчина и сам казался мне сломанным, и это подстегивало желание как можно скорее рассказать Бьерри о том, что я узнала.
В те редкие мгновения, когда сознание менталиста покидало сцену убийства, а мне удавалось ненадолго ослабить туго натянутые струны ментального контакта, мужчина грезил о море.
О безмятежно синем море с белой пеной на гребнях ласковых волн.

* * *

Предрассветное небо забрезжило серым. К тому моменту крик заключенного менталиста уже превратился в тихий невнятный шепот. Он затихал, погружаясь в безумие и беспамятство, и с каждой минутой шансы отыскать настоящего преступника становились все призрачнее.
К счастью, Бьерри появился рано утром. Я узнала четкий, размеренный шаг старого законника. Он не спешил: разумеется, охранники из ночной смены не посчитали нужным хотя бы сейчас сообщить ему о моей ночной просьбе. Никого в стенах тюрьмы не волновала судьба гибнущего в колодце карцера человека.
– Бьерри, – я бросилась к нему навстречу, – мне срочно нужно увидеть господина главного дознавателя. Только он может остановить казнь невиновного. Это очень важно.
Надзиратель нахмурился. Не давая ему времени возразить, я вкратце пересказала то, что прочитала в разуме осужденного менталиста. С каждым моим словом взгляд Бьерри становился все мрачнее и мрачнее.
– То, о чем ты говоришь, – тяжело произнес Бьерри, когда я, закончив, прижалась лбом к холодной решетке, чтобы унять ноющую головную боль, – случилось восемь часов назад. У северных доков. Законники застали убийцу на месте преступления почти сразу. Он не сопротивлялся аресту, не отрицал своей вины. Судебное разбирательство было коротким. В Бьянкини уже вовсю готовятся к казни. И… подумай о себе, дочка, не вмешивайся в это дело.
Я упрямо покачала головой:
– Не могу я так, Бьерри, не могу. Просто… – Я осеклась, не зная, как объяснить, насколько же важно было для меня не допустить этой казни.
Старый законник понял меня без слов, но лишь укоризненно покачал головой.
– Будь ты моей дочкой, обругал бы да в комнате запер, пока не поумнеешь. Но… – вздохнул он. – С тобой такое не пройдет, а жаль. Ну, раз о себе не думаешь, вспомни, чего бедняге Стефано стоил прошлый такой «невиновный».
Я помнила, может быть, даже слишком хорошо. Тогда определители тоже однозначно считали четкий ментальный след на преступнике и жертве, но краткого ментального контакта хватило, чтобы почувствовать, что обвиненный менталист находился под влиянием кого-то третьего.
Стефано поверил мне. Притащил ослабевшего от долгого сидения в карцере мужчину чуть ли не на себе, тщательно записал все мои показания и заверил их собственной печатью. А потом, обернувшись на пороге, пообещал, что уж это дело он точно из рук не выпустит, пока не добьется оправдательного приговора. И глаза его горели неподдельным охотничьим азартом, смешанным с восторгом от первого сложного самостоятельного дела.
Это был последний раз, когда я видела Стефано Пацци в стенах Бьянкини. Много позже Бьерри рассказал мне, что он перевелся – по крайней мере, именно так ответил ему комендант, когда старый законник окончательно замучил его вопросами. Бьерри передал это мне, но в его голосе отчетливо слышалась неуверенность. Мне подумалось, что он уже успел справиться у своих коллег из других городов, стоявших на землях Веньятты, а может быть, даже успел послать пару запросов в Ромилию или Аллегранцу, но все оказалось без толку. Стефано Пацци бесследно пропал.
Осужденного казнили неделю спустя.
Бьерри неловко вздохнул, глядя, как я до побелевших костяшек пальцев стиснула решетку. Сейчас он, казалось, искренне сожалел о том, что вслед за Пауком вновь поднял эту тему.
– Хорошо. Я сообщу коменданту, – сдался он.
– Много ли он сможет сделать, Бьерри?
Законник поджал губы. Подобное мнение в Бьянкини разделяли почти все.
– Пожалуйста, приведи господина главного дознавателя, – повторила я с легким нажимом.
– На твоем месте я бы не надеялся так на его помощь, – буркнул Бьерри. – Благородный лорд ради простолюдина руки марать не станет.
– Пожалуйста, прошу. Пока в городе безнаказанно совершает убийства сильный менталист, все жители Веньятты в опасности. Все.
Бьерри замялся. Я смотрела на него, пока он, сердито мотнув головой, не отвернулся.
– Ладно, дочка, попробую. Но не ручаюсь, что из этого выйдет что-то путное. Все-таки господин главный дознаватель – это не Стефано Пацци.
Да. Именно поэтому я считала, что у него были все шансы довести дело до конца.

* * *

Я ожидала, что Паук появится в Бьянкини не раньше середины дня, и рассчитывала встретиться с ним уже в рабочих комнатах, но не прошло и часа, как главный дознаватель объявился прямо в тюрьме. Это было странно: неужели он оказался где-то на полпути к центру, когда по распоряжению Бьерри ему передали мою просьбу?
Быстрые шаги законника эхом отдавались от каменных стен коридора.
– Артефакт готов? – отрывисто спросил он, как только приблизился к моей камере.
Я замялась. В руке Паука блеснул ключ. Отперев решетку, он, не слушая возражений застывшей неподалеку охраны, вошел внутрь и размашистым шагом направился ко мне. Я замерла, сидя на краешке кровати.
Он навис надо мной, прожигая макушку мрачным взглядом. Его длинные пальцы – единственное, что попадало в поле зрения, – напряженно сжимались и разжимались.
– Вы бледная.
Мне показалось, я ослышалась.
– Что?
Я ощутила прикосновение его энергии к своей – легкое, осторожное. Странно, но черная разрушительная магия Ниаретта, этот темный вихрь, едва поддающийся контролю, казалось, притих, едва коснувшись меня.
– Вы утомлены, – заключил Паук. – Вам требуется отдых от работы. Я распоряжусь.
Не дожидаясь ответа, Паук развернулся и уверенно подошел к шкафу. Настежь распахнул дверцу, поморщившись от скрежещущего звука петель, пробежался взглядом по ряду одинаковых серых и черных платьев, по ровным стопочкам белья и чулок. Наклонился, на мгновение скрывшись за створками шкафа, но тут же отшатнулся, словно обжегшись, и вновь коршуном закружил по камере. Я растерянно наблюдала за этим, ожидая, когда Паук наконец соизволит вновь обратить на меня внимание. В душе медленно закипала ярость, и я нервно комкала подол платья.
Словно не замечая моего присутствия, главный дознаватель скользнул пальцами по стене, прикоснулся к решетке на узком высоком окошке. Подхватил лежавшие на столе книги, открыл наугад и перелистал страницы, не вчитываясь в текст, а после отбросил почти презрительно. Затем выдвинул ящик.
Я застыла.
Длинные пальцы Паука выхватили артефакт прежде, чем я успела сказать хоть слово.
Главный дознаватель придирчиво оглядел янтарный медальон с вплавленным внутрь пауком, поднес его к глазам, погладил теплый камень – разве что на зуб не попробовал. Я ощутила всплеск темной энергии: главный дознаватель проверял магические потоки. Закончив осмотр, он неопределенно хмыкнул.
– Прошу вас, верните. Он еще не готов. Нужно немного времени, – попросила я, потянувшись за артефактом. – И…
Уловив мое движение, Паук быстро сунул руку с медальоном в карман.
– И что? – обманчиво тихо переспросил он. – И дать вам возможность сделать его идеальным? Выхолощенным, бездушным, прячущим внутреннюю пустоту за совершенством внешней оболочки? Нет, благодарю. – Он посмотрел на меня в упор. – Я предпочту взять настоящую… вещь.
Паук отступил. Я опустила глаза, избегая встречаться с ним взглядом.
Я кожей чувствовала – передо мной был человек, раздираемый внутренними противоречиями, нестабильный, опасный, едва контролирующий своих демонов. Инстинкт самосохранения требовал бежать, спасаться, пока не стало слишком поздно.
Но Паук был мне нужен. Был нужен Веньятте.
– Остановите казнь, – выпалила я.
– Что? – Сумеречный взгляд желто-карих глаз метнулся к моему лицу.
Глубоко вдохнув, как перед прыжком с обрыва в море, я заговорила, осторожно подбирая слова:
– Господин главный дознаватель, сегодня ночью в камеру на нижнем уровне поместили человека. Менталиста.
– Обвиняемый Спиро Дьячелли, грузчик. Семь лет проработал в северном порту Веньятты. Осужден за использование ментальной магии на леди Элии, дочери лорда Манорро, – безразлично бросил Паук. – В результате совершенного преступного деяния леди Элия скончалась. Все собранные улики однозначно указывают, что вина Дьячелли неоспорима.
– Это не так.
– Отчего же? – Он всем телом подался ко мне.
Я невольно вздрогнула.
– Его вынудили.
– Вынудили? – Уголки губ Паука приподнялись в саркастической усмешке. – Неужели вы сейчас скажете, что ментальная магия пробуждает в человеке непреодолимую тягу к злу? Поднимает порочное желание, которое можно утолить, только совершив жестокое преступление? Скажете, проникновенно глядя мне в глаза, что это просто природа, инстинкт? Менталисты рождены такими и это не их вина?
Я растерянно моргнула. Сказанное звучало откровенным бредом, больше подходящим суеверному коменданту Бьянкини.
«Рожденный менталистом обречен стать убийцей».
– Тело леди Элии и сам Дьячелли фонят остаточной магией. Его ментальной магией. Или, хотите сказать, ваши сверхточные определители, которые столь цветасто расписывал комендант, вовсе не так точны?
– Они точны, – покачала головой я. – Но…
– Тогда, полагаю, нам не о чем говорить, – не дав мне закончить, произнес Паук.
Отвернувшись от меня, он двинулся в сторону выхода. Охранники бросились к двери, готовые отпереть ее перед главным дознавателем, едва тот приблизится к решетке.
– Лорд Эркьяни!
Паук ощутимо напрягся. Замер, выпрямив спину неестественно ровно, сжал руки в кулаки.
– Лорд Эркьяни, пожалуйста, послушайте. Я знаю, что произошло. Я видела, что произошло, видела случившееся глазами Спиро Дьячелли. И я точно знаю – он не хотел убивать дочь лорда Манорро. Его заставили. Прошу вас, остановите казнь, пока не стало слишком поздно. Поверьте, я знаю ментальную магию, и это…
– Разумеется, вы знаете ментальную магию, заключенная, – резко оборвал меня Паук. – Вы за это и осуждены.
Он не обернулся, но и к двери не сделал ни шага. Воспользовавшись этим, я торопливо продолжила:
– Мотив, лорд Эркьяни. У этого преступления нет мотива. Зачем портовому грузчику убивать дочь лорда? Зачем дочери лорда, богатого винодела и уважаемого члена городского совета, идти ночью в порт? Это бессмысленно и, поверьте мне, бессмысленные поступки – один из первых индикаторов ментального воздействия. Предыдущего ментального воздействия, след которого затерялся, скрытый магией самого Спиро Дьячелли.
– У вас устаревшие данные, – сказал Паук. – Лорд Манорро уже несколько лет не входит в городской совет, а его виноградники безнадежно пострадали от землетрясения, произошедшего пять лет назад. Вы переоцениваете значимость положения леди Элии.
– И все же не настолько же она низко пала, чтобы…
– Искать в порту легкий заработок? – цинично фыркнул главный дознаватель, медленно разворачиваясь ко мне. – Вам ли судить о падении, заключенная?
– Лорд Эркьяни…
– Господин дознаватель, как я понимаю, будет более уместным обращением в нашей с вами ситуации, – едко бросил он. – И, пожалуй, удивительно, как вы сегодня многословны, заключенная. А вчера даже головы не подняли.
– Это важно, господин главный дознаватель. Прошу вас, остановите казнь Спиро.
Паук смерил меня подозрительным взглядом.
– Спиро? Так вы, оказывается, знакомы? За приятеля просите?
– Спиро Дьячелли невиновен, – в который раз повторила я. Вопросы главного дознавателя, странные и неуместные, сбивали с толку. – Пожалуйста, остановите казнь. Если вы позволите мне прикоснуться к обвиняемому, я сумею доказать его невиновность. Я считаю ментальный след, оставшийся от предыдущего воздействия, и это подтвердит, что Спиро Дьячелли вынудили совершить убийство.
– Прикоснуться? – Лицо дознавателя исказилось.
Он сделал шаг ко мне, но вдруг отшатнулся, словно от заразной больной, сунул руку в карман и выскочил из камеры с такой поспешностью, что охранники едва успели распахнуть запертую дверь. Мне подумалось, что, окажись они чуть менее расторопными, Паук попросту вынес бы решетку – настолько неприятно было ему находиться рядом со мной. Казалось, одно только осознание близости к человеку, владеющему ментальной магией, да еще и готовому применить свои способности на практике, вызывало у него тошноту.
Я стиснула зубы, привычно подавляя всколыхнувшееся внутри раздражение. От мысли, что главный дознаватель, подобно коменданту, верил в сплетни о безумных способностях менталистов, рот наполнился горькой желчью разочарования.
Уже в коридоре он на мгновение обернулся, обжигая меня острым пронзительным взглядом.
– Я сообщу коменданту, что мой заказ выполнен. – Паук многозначительно похлопал по карману, где лежал артефакт, который я столь неосмотрительно забрала из рабочей комнаты в надежде распустить плетения, а позже сделать что-то подходящее и правильное, достойное главного дознавателя. «Выхолощенное, бездушное, прячущее внутреннюю пустоту за совершенством внешней оболочки», как едко выразился сам Паук. Отчего-то его слова поднимали в душе волну злости. – Где и как я получил артефакт, останется нашим секретом.

* * *

Далекий бой часов – восемь мерных ударов – прогремел с площадей раскинувшегося на соседнем с исследовательским центром острове городка Бьянкини, а Бьерри, который обычно сопровождал меня до рабочих комнат, так и не появился вновь. В бездействии время тянулось медленно, плавно подходя к девяти. Дважды хлопнули двери в коридоре: привели одного из братьев-артефакторов, увели иренийца.
Ожидание давило сильнее каменных стен. Несмотря на безумную усталость – сказывалось количество энергии, ушедшей на создание артефакта, а после длительная ментальная связь и бессонная ночь, – я предпочла бы сейчас привычно работать с определителями в относительно светлой и удобной рабочей комнате, а не сидеть без дела, погребенная в сырых тюремных застенках. Но, похоже, Паук выполнил угрозу и все-таки запретил сегодня пускать меня в исследовательский центр.
Комендант явился через несколько минут после того, как часы пробили девять. Судя по шагам, его сопровождали двое охранников, скорее всего, из утренней смены. Я точно знала, что за этим последует, а потому ждала их, стоя посреди камеры и всем своим видом демонстрируя смирение и покорность: руки в перчатках поверх юбки, глаза в пол.
В душе колыхалось глухое раздражение и злость на Паука с его неуместными инициативами.
– Значит, господин главный дознаватель спускался в тюрьму для личной беседы с заключенной, а после приказал оставить ее в камере? – послышался в коридоре сердитый голос.
– Все верно, господин комендант, – пробасил охранник.
– Других распоряжений не поступало? Он не пояснил, за что наказана заключенная?
– Нет, господин комендант.
Законник вздохнул.
– Что ж, в таком случае до выяснения обстоятельств поместим ее в карцер. Приступайте.
Лязгнул замок. Охранники подошли ко мне, и без единого слова я вытянула вперед руки, позволяя заковать себя в тяжелые наручники. Комендант недоверчиво подергал цепочку, убеждаясь в надежности крепления.
– Отведите ее вниз.
Привычная винтовая лестница, насквозь пронзавшая крепость, вела все ниже и ниже. Я шла быстро, с трудом приноравливаясь к широкому шагу охранников. Никто не касался меня, не подгонял грубыми тычками в спину, но провоцировать их не хотелось.
Под ногами хлюпнуло. Холодная весенняя земля была пропитана затхлой влагой.
– Направо, – буркнул охранник за спиной.
Я повернулась и чуть прикрыла глаза, стараясь отыскать ночного менталиста, но не смогла ощутить его след. Нить нашей связи окончательно истаяла еще утром, после ухода Паука. Хотелось верить, что заключенный потерял сознание или Паук прислушался к моим словам и увел его наверх для нового допроса, но в глубине души я понимала, что это не так. На всякий случай я безуспешно вглядывалась в редкие темные провалы одиночных колодцев, пытаясь различить хоть что-нибудь.
Охранник остановился возле одной из камер и отпер ключом массивный засов. Дверь, неповоротливая и ржавая от сырости, протестующе скрипнула. Громкий противный звук резанул по ушам, и я поморщилась от пронзившей виски головной боли.
– Шевелись. – Охранник кивком показал в сторону карцера.
Пригнув голову, я пролезла внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась.
Свет от далекого факела, закрепленного на стене у лестницы, не достигал крохотных узких камер, где царила непроглядная мгла. В карцере не было ничего лишнего, только узкий деревянный настил на каменном возвышении, используемый в качестве койки, и небольшая дыра в полу, заменявшая заключенным отхожее место. В окружавшей темноте я не видела ее, но при необходимости без труда отыскала бы по едкому запаху нечистот. Забившись в противоположный угол как можно дальше от удушающей вони, я опустилась на жесткий настил и обхватила колени руками.
Видение, считанное у заключенного, не давало мне покоя. Я без труда воскресила его в памяти: неосвещенная улица, темная рябь воды, кромка причала. Богатая девочка, волей случая оказавшаяся совершенно одна в опасном портовом районе в поздний час. У подобной истории было мало шансов закончиться хорошо.
Хотелось выбросить все из головы, сжаться в комок, отрешиться от окружающего мира и наконец забыться сном. Но что-то мешало, не давало отступить в сторону. Я понимала, что не сумею спокойно жить дальше, пока не удостоверюсь, что сделала все, что могла.
Все возможное.
Я вскинула руки, будто дирижируя невидимым оркестром. В воздухе неяркими звездочками вспыхнули крохотные серебристые огоньки. Отдавшись воспоминаниям, я позволила пальцам скользить меж светящихся точек, натягивая тончайшие энергетические нити, выплетая в реальности замысловатый узор картины, стоявшей перед моим внутренним взором. Заискрилась освещенная лунным светом полоска набережной, серыми громадами выросли каменные дома с высокими, наглухо закрытыми окнами и балконами. И невысокая фигурка девушки, изображенная в подробностях, вплоть до последнего завитка кружев на лифе платья, заторопилась к далеким фонарям центральных улиц, отбрасывая на мостовую длинную косую тень.
Шаг, другой. Менталист Спиро Дьячелли нагонял жертву – и изображение приблизилось, стало четче. Я увидела руку, коснувшуюся плеча девушки, и леди Элия Манорро испуганно обернулась. Послушная моей воле, картинка застыла, давая возможность разглядеть призрачное лицо.
Я точно не встречала эту девушку раньше: восемь лет назад она была еще малышкой, которой рано было выходить в свет. Но родовой артефакт семейства Манорро – изящную брошь с крупным кристаллом – я узнала без труда. Замершая Элия, юная наследница некогда уважаемого в Веньятте семейства, с ужасом глядела в глаза своего будущего убийцы.
Мгновение, и к потерям семьи Манорро – а это виноградники, место в совете, уважение, богатство – прибавится еще и смерть наследницы. Мысленный приказ вновь привел картинку в движение. Элия, сотканная из серебристых нитей, расшнуровывала платье. Мужчина, не двигаясь, следил за ее движениями. Я не чувствовала в нем ни желания, ни ненависти к стоявшей перед ним девушке. Только странная, неестественная потребность убить ее. И страх.
В поле моего зрения показался кинжал. Я потянулась к нему, и призрачное оружие мягко скользнуло в мою ладонь. Тонкий узкий клинок с обоюдоострым лезвием и изогнутой гардой, нетипичный для мастеров Веньятты. Он больше походил на дорогое украшение к придворным одеждам, чем на настоящее оружие, хотя ковка была хорошая и, судя по отсутствию блеска на лезвии, заточен он был отменно. Я покрутила призрачный клинок в поисках клейма, но не смогла отыскать его.
Костяную рукоять украшала затейливая резьба, однако узор был едва различим: в том месте, где оружие сжимала рука менталиста, иллюзия оставалась пустой, прозрачной. В основании был закреплен некрупный защитный кристалл. Камень тускло светился холодным светом, и отголоски знакомой энергии растекались по гарде и лезвию. Ромилия? Аллегранца?
Вернув кинжал в руку Дьячелли, я вновь оживила картинку. Призрачные нити шнуровки на платье Элии лопнули от прикосновения острого клинка. А затем я увидела, как лезвие резко, по рукоять, вошло в живот девушки.
Позади, почти на грани видимости, чья-то тень, прежде невидимая, жадно подалась ближе.
Я замерла, и сцена убийства тоже застыла в момент падения Элии на мостовую. Взмахом руки я приблизила картинку. Призрачная фигурка девушки, подхваченная Спиро Дьячелли, растворилась в воздухе, давая мне возможность разглядеть силуэт нового участника этой драмы. Неизвестный, прежде державшийся в тени, лишь на мгновение мелькнул в луче лунного света. Я различила очертания головы и плеч, но рассеянный свет не давал четкого контура, и понять, кто оказался свидетелем убийства, было невозможно.
Горло сдавило от напряжения. Сглотнув, я осторожно начала раскручивать сцену обратно от конца к началу, пристально вглядываясь в тени, плясавшие по камням мостовой. Две фигуры, слившиеся в одну, – Элия и Спиро медленно разъединились. Ее тонкий силуэт чуть дрожал, когда она, путаясь в завязках, туго зашнуровывала корсет. Спиро попятился, Элия тоже. Далекие огни центра Веньятты становились все дальше, девушка замедлила бег, а вскоре скрылась в густой тени, нырнув в один из боковых проулков. Неизвестный человек, которого я пыталась увидеть, ничем не выдал себя.
Но видение против моих ожиданий не оборвалось.
Улица двигалась назад, пока наконец не показался высокий забор, отделявший складские помещения порта от жилых кварталов. В поле моего зрения попали грубо сколоченные коробки, мешки. Слева темнел зев открытого склада, а массивная тень на воде, скорее всего, принадлежала пришвартованному торговому паруснику. Шла разгрузка судна. Я не чувствовала вокруг людей, доки были пусты. Видимо, в ночную смену Дьячелли работал один.
Он застыл посреди двора, готовый по неслышимому сигналу двинуться вперед, к Элии. Страх пополам с напряженным ожиданием чего-то неведомого сковывал его, пригвождая к месту. У его ног лежал брошенный на землю мешок, и из развязавшейся горловины выглядывали темные зерна пшеницы. С удвоенной осторожностью я отсчитывала мгновения, проверяя, как далеко вглубь сохранившихся воспоминаний осужденного менталиста я сумею заглянуть. Контуры доков истончались по мере того, как слабела ментальная связь. Казалось, еще немного, и энергетические нити, не толще волоса, лопнут и картина рассыплется снопом догорающих искр.
Темный силуэт выскользнул из тени, и почти сразу я ощутила иллюзорный толчок в плечо. Правая рука налилась тяжестью от вложенного в пальцы Спиро Дьячелли резного клинка, ладонь обожгла резкая боль – костяной узор оцарапал кожу. Руки портового работника коснулись чьи-то холодные пальцы, и я почувствовала, как перетекает через это прикосновение бездушный ментальный приказ. Картинка пустынного двора задрожала, едва удерживаемая моей магией.
Вот оно. Незнакомец подошел тихо, бесшумно, и его прикосновение оказалось почти незаметным, едва уловимым. Он прошмыгнул, словно тень, и тут же растворился в окутавшей порт черноте, оставляя Спиро с оружием в руках и четким ментальным приказом: дождаться идущую по улице девушку, остановить, затуманить ей разум и убить. На короткое мгновение низкая полная луна высветила контур менталиста рядом с тенью грузчика, и я разглядела очертания высокой фигуры в модных узких брюках и приталенный силуэт короткого сюртука. Сбоку чуть топорщились опустевшие ножны. Пальцы незнакомца были унизаны массивными перстнями. Волосы, длиной почти по самые плечи, непослушной копной вились вокруг головы. Шею обхватывал жесткий воротничок-стойка.
Аристократ. Кто-то из высшей знати, и, судя по клинку, вряд ли менталист был уроженцем наших земель.
С негромким хлопком сотканный мною призрачный образ ночной Веньятты и две неподвижные тени на мостовой рассыпались сотнями бесполезных нитей.
Я устало привалилась спиной к холодной стене карцера. Остаточная магия покалывала пальцы, а внутри, отдаваясь ноющей болью в висках, зрела уверенность, что призрачная картина, воссозданная мною по памяти Спиро Дьячелли, почти в точности повторяла ту, другую, что я когда-то вытащила из разума заключенного, дело которого расследовал Стефано Пацци. Только тогда утопленную девушку со следами ментального воздействия нашли на отмели.
Лодочник-менталист, перевозивший людей между многочисленными островками, на которых раскинулись пригороды Веньятты, с помощью магии заманил леди Бригитту Ареццо в лодку на глазах у десятка свидетелей, а после, добравшись до отдаленного острова, утопил на мелководье. Убийцу отыскали почти сразу же, он не пытался скрыться от правосудия или отрицать случившееся. Любой из известных мне законников удовлетворился бы сбивчивым признанием лодочника и закрыл дело. Но не младший дознаватель Стефано Пацци. Мотив преступления не давал ему покоя.
Тогда под нетерпеливым взглядом молодого законника я изучила обрывки памяти лодочника вдоль и поперек, но в сознании, разрушенном ментальной магией, сложно было различить хоть что-то осмысленное. Но даже так, среди мутных образов и полубезумного бреда безвольного убийцы, я смогла почувствовать те же тончайшие холодные серебряные нити чужой ментальной магии. Несколько лет назад неизвестный менталист разгуливал по улицам Веньятты, подчиняя более слабых магов и толкая их на чудовищные преступления.
И теперь он появился снова.

* * *

Должно быть, я задремала, потому что очнулась лишь тогда, когда моя магия, удивительно своевольная, уже потянулась серебристо-белыми нитями навстречу Пауку. Обычно послушная и тихая, рядом с новым главным дознавателем она, казалось, полностью выходила из-под контроля. Это едва преодолимое притяжение могло означать только одно, то, чего мне так отчаянно не хотелось признавать с самой первой нашей встречи, – мы были энергетически совместимы.
Какая жестокая насмешка природы.
В северных землях, где политическая выгода всегда ставилась на первое место при выборе супруга, энергетическую совместимость считали чем-то вроде досадной помехи, пережитка прошлого, только мешающего образованию выгодного союза. Последовавших зову магии осуждали, называя недальновидными глупцами. Энергетическая совместимость, вещь сложная и непредсказуемая, могла связать воедино магию двух совершенно неподходящих, по мнению общества, людей – например, леди и бастарда, лорда и девушку из обедневшей семьи, а то и вовсе двух мужчин.
Но на юге, в родных землях Паука, все было иначе. Южане охотно подчинялись зову магии, даже если это означало заключение невыгодного с политической точки зрения союза. Ходили слухи, что уроженцы Ниаретта чувствовали энергетическую совместимость, как псы чуют близость желанной добычи. А значит…
Он знал.
Усилием воли я заставила свою энергию отпрянуть, едва коснувшись. Но даже столь мимолетного контакта хватило, чтобы понять – главный дознаватель Веньятты был зол. Очень, очень зол.
Его сила бурлила внутри черным лавовым озером, готовая выплеснуться наружу в любую секунду, и темные искры, как предвестники страшного извержения, рассыпались вокруг, заставляя магически одаренных заключенных испуганно вжиматься в стену в бессознательной попытке спрятаться от испепеляющей мощи главного дознавателя, а сопровождавших его охранников сбиваться с шага.
Хлопнула дверь. Кованые подошвы форменных сапог гулко застучали по неровному каменному полу. Что-то сбивчиво забормотал охранник. Провернулся в замке ключ, заскрежетала решетка. Я пожалела, что в коридоре нижнего уровня тюрьмы из экономии не зажигали факелы, потому что свет фонаря в руках охранника на мгновение ослепил меня. Растерянно моргая, я инстинктивно отпрянула вглубь, к самому краю жесткого настила, и замерла.
– Господин, вам, наверное, не стоит… вы… я позову коменданта, – стушевался охранник.
Снова скрипнула дверь. Пятно яркого света заколыхалось, удаляясь все дальше и дальше в сторону выхода к верхним уровням. Мы остались вдвоем в полумраке, нарушаемом лишь светящимися артефактами на форменном кителе главного дознавателя.
В тесном карцере Паук показался мне огромным. Он словно бы заполнял собой все пространство, выжимая даже воздух. Вдруг стало тяжело дышать, живот потянуло нервным спазмом.
– Ваш менталист мертв, – хрипло произнес Паук, решительно шагнув ближе.
Не найдя ничего лучше, он сел прямо на жесткий настил – слишком близко, едва не задев меня. Я нервно подтянула колени к груди и поспешно одернула юбку – мелькнувшие лодыжки, хоть и скрытые плотными шерстяными чулками, привлекли неприязненное внимание Паука.
Уголок его губы дернулся, лицо исказила гримаса крайнего отвращения.
– Не спросите почему? – почти выплюнул он. – Или лимит слов на сегодня исчерпан? Все?
– Полагаю, господин главный дознаватель, его казнили, – переборов дрожь, ровно ответила я.
– Нет, – качнул головой Паук. Он залез в ворот рубашки и с силой, до побелевших костяшек пальцев, сжал тускло светящийся артефакт, висевший на цепочке. Я почувствовала отголосок знакомой магии: янтарный медальон с пауком окутал главного дознавателя потоком серебристо-черной энергии, холодной и отрезвляющей. – Он умер сам. По предварительному заключению, данному судебным лекарем, от внутреннего кровотечения и кровоизлияния в мозг. Так что ваша теория о предыдущем ментальном воздействии перестает казаться неправдоподобной.
Тон его голоса постепенно выравнивался, как будто разговор об обстоятельствах дела успокаивал его, усыпляя опасное и нестабильное нечто, которое я ощущала внутри него. Паук выпрямился, брезгливые морщины разгладились. Даже темная энергия, казалось, затихла.
Я решила, что более подходящего момента может и не представиться.
– И клинок, – бросила я с кажущимся безразличием. – Такой клинок никак не мог принадлежать портовому работнику.
– Какой клинок? – Паук, едва различимый в полумраке камеры, резко повернулся ко мне, и я поспешно опустила взгляд.
Главный дознаватель взмахнул рукой, и факелы на стенах разом вспыхнули, разбрасывая снопы искр. Тюремный коридор и камеры озарились ярким слепящим светом. Я услышала, как испуганно вскрикнули в других камерах карцера заключенные.
Еще одно нетерпеливое движение – и свет стал приглушеннее, спокойнее. Я чуть выдохнула, расслабляясь, и вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд Паука.
Он заглотил наживку.
– Какой клинок? – повторил он. – И смотрите на меня, когда говорите! Не надо так дрожать, я не верю во всю эту чушь про проклятие взглядами, вздохами и неосторожными мыслями.
Медленно я подняла голову и взглянула прямо в желто-карие глаза главного дознавателя.
– Узкий обоюдоострый клинок, стилет. – Мне не составило труда восстановить в памяти призрачный образ, ранее детально воссозданный моей магией. – Такие характерны для юго-восточных земель Иллирии – Ромилии, Аллегранцы, Ниаретта. Изогнутая гарда, резная костяная рукоять. Навершие инкрустировано защитным кристаллом. Небольшой остаточный заряд, скорее всего, должен был сохраниться и после удара.
Паук прищурился, словно задумавшись над чем-то. Я молчала, ожидая, что он сам задаст следующий вопрос, но главный дознаватель не спешил интересоваться подробностями. Время тянулось мучительно медленно, а он так и не проронил ни слова. Казалось, смятый подол моего платья занимал его гораздо больше, чем менталист-убийца.
На мгновение прикрыв глаза, я еще раз мысленно прокрутила события ночи убийства. Ладонь сама собой ощутила тяжесть клинка. Я вспомнила прикосновение холодных пальцев менталиста и боль, пронзившую пальцы грузчика.
– Тело Спиро сожгли?
Паук посмотрел на меня с тенью любопытства, а после покачал головой.
– Проверьте его правую ладонь. Должны обнаружиться свежие царапины. Когда ему в руку вложили клинок, костяной узор оцарапал кожу.
– Вложили… – насмешливо протянул главный дознаватель. – Вынудили…
Отклонив голову назад, я посмотрела на Паука. Его лицо было непроницаемо – каменное изваяние, не иначе. Лишь в глубине желто-карих глаз тлел опасный огонек, не суливший мне, осужденной за ментальную магию, ничего хорошего.
Казалось, Паук от всей души ненавидел таких, как я.
– Откуда вы это знаете, заключенная? – заметив мой взгляд, хрипло спросил он.
– Я изучила энергетическую реплику того, что успела считать из воспоминаний Спиро Дьячелли о ночи убийства.
– Вы создали энергетическую реплику? – нахмурился Паук, вглядываясь в мое лицо с каким-то непонятным беспокойством.
Я кивнула:
– Да. У меня хорошая память.
– И, надо полагать, резерв.
Это прозвучало так, словно Паук хотел обвинить меня в бессмысленной растрате драгоценной энергии, по его мнению, вероятно, принадлежавшей исключительно исследовательскому центру Бьянкини, отделу магического контроля и Короне, но никак не мне самой.
Я оставила его замечание без комментариев. Оправдываться не хотелось – у меня была совершенно иная цель, и я должна была ее достичь во что бы то ни стало.
– Лорд Эркьяни, – негромко произнесла я, вспомнив, как он отреагировал в прошлый раз, когда я обратилась к нему по имени, – я знаю, зачем вы здесь. Знаю, чего вы хотите.
Он замер на мгновение – практически застыл, даже дышать перестал. Скользнул мрачным взглядом по моему телу снизу вверх, от штопаного подола старого форменного платья до небрежно забранных в узел на макушке светлых волос, задержавшись почему-то лишь на губах.
– И чего же, заключенная? – Насмешка ушла из его голоса, осталось лишь глухое раздражение, почти злость.
Он явно не понял меня – подумал не то. Наверняка многие осужденные женщины пытались выторговать поблажки, расплачиваясь собственным телом, но я была совершенно уверена – Паука заинтересует не это.
Я облизнула пересохшие губы.
– Должность верховного обвинителя, не так ли?
Желто-карие глаза вспыхнули.
Я продолжила, прежде чем он сказал хоть слово:
– Это не первый подобный случай. Только представьте, что менталист-убийца, настоящий убийца, годами оставался безнаказанным, прячась под самым носом отдела магического контроля Веньятты, под самым носом вашего предшественника. А вы… – я чуть-чуть, самую капельку, подалась вперед, плавно и медленно, чтобы не спровоцировать его, и придала голосу проникновенной убедительности, – вы сорвете с него покровы, выведете на чистую воду. Раскроете это громкое преступление, достойное внимания Короны, достойное высшей награды из рук самого короля. Это дело может вывести вас на самый верх, дать вам все, чего вы хотите.
Паук молча смотрел на меня, практически не мигая. Под его тяжелым взглядом внутри всколыхнулась тревога, пальцы предательски похолодели – хотелось провалиться сквозь каменный пол к самому основанию тюрьмы, лишь бы оказаться как можно дальше от главного дознавателя. Но я упорно продолжала говорить, улыбаясь уголками губ, отчаянно желая, чтобы честолюбие взяло верх и Паук уцепился за подкинутую ему возможность.
– Я чувствовала такое прежде. Здесь, в стенах крепости Бьянкини, были и другие осужденные, подобные Спиро Дьячелли. Поднимите архивы…
Дверь, ведущая на нижний уровень, распахнулась, с грохотом ударившись о стену. От прилива свежего воздуха пламя факелов задрожало, жадно потянувшись к вошедшим. Я распознала мелкие семенящие шаги коменданта и широкие, чеканные – Бьерри.
Вытирая пот со лба, комендант замер по другую сторону решетки. Бьерри встал за его спиной. Поймав мой взгляд, старый законник осуждающе покачал головой, словно напоминая: он говорил, что близкое общение с главным дознавателем до добра не доведет.
– Господин главный дознаватель, – комендант воззрился на Паука, сидевшего недопустимо близко ко мне на узкой жесткой койке карцера, с суеверным ужасом, но, встретив едкий взгляд главного дознавателя, осекся, – мне доложили, что вы спустились сюда. Как видите, заключенная отбывает положенное наказание. Я взял на себя смелость… – Он замялся.
Не глядя на меня, Паук медленно поднялся. Я почувствовала, как, кружась, набирал силу черный энергетический шторм вокруг главного дознавателя, по мере того как он подходил все ближе к начальнику исследовательского центра. Темные щупальца магии потянулись к отечной шее.
– Вы… вы получили мой скромный подарок? – залепетал комендант, вжимая голову в плечи под пристальным взглядом Паука. – Ящик отменного вина из Ниаретта, лучшего, что можно достать у нас. Я надеялся, вам будут приятны… воспоминания о родных краях.
– Почему заключенная находится в карцере? – обманчиво ровным голосом поинтересовался Паук.
– Так вы же сами… – Комендант беспомощно взглянул на Бьерри, но старый законник только пожал плечами. Начальник исследовательского центра тяжело вздохнул и обреченно закончил: – Не извольте беспокоиться, все исправим.
– Не торопитесь. – Паук небрежно махнул рукой, и комендант, уже собравшийся было позвать охранников, ожидавших у выхода, замер. – Сегодня утром я инспектировал камеры верхнего уровня. Условия, в которых содержатся полезные закону преступники, неприемлемы. Я требую, чтобы заключенную номер семь определили в более приличные комнаты. Уверен, на территории центра должны найтись такие.
Комендант перевел взгляд с Паука на меня, а затем обратно, и выражение его лица неуловимо изменилось, приобрело хищный, мерзкий оттенок. Глаза маслянисто заблестели, рот растянулся в нехорошей улыбке. Я сразу поняла, что вывод, к которому пришел комендант, оценив обстановку, мне не понравится.
Так и вышло.
– Господин главный дознаватель, я вижу… интерес… Если пожелаете, буду счастлив принимать вас в своем доме в Бьянкини. У меня есть очаровательная племянница, типичная уроженка наших земель, утонченная белокожая блондинка, милейшая девочка. Она почтет за честь оказать вам… особое внимание.
Паук, казалось, окаменел. Застыл в шаге от коменданта, неподвижный, словно статуя из темного гранита, и лишь ногти впились в не защищенные перчатками ладони. Ощутив его ярость, я инстинктивно вжалась в стену, Бьерри попятился. Один комендант не заметил реакции главного дознавателя, с каждым последующим предложением зарывая себя все глубже и глубже.
– Но если для вас предпочтительнее… воспользоваться… одной из заключенных, я готов лично подыскать для вас красивую, послушную и совершенно безопасную девочку. И лучшую комнату на верхнем уровне, самую лучшую, самую удобную. Разумеется, ни словечка об этом не покинет стен Бьянкини.
Паук молчал – опасно, напряженно молчал. Побледневший Бьерри предостерегающе прикоснулся к плечу начальника центра, но тот досадливо стряхнул его ладонь. По старой привычке, вбитой с детства, я прикрыла себя, Бьерри и коменданта невидимым щитом. Если Паук, ослабив контроль, отпустит на свободу всю мощь темной энергии Ниаретта, от нас, карцера, да и всего острова-тюрьмы – а возможно, даже от центра и близлежащего Бьянкини – останется лишь груда каменных обломков.
«Никогда не провоцируй южанина», – повторяли учителя, нанятые лордом и леди Астерио для своих детей. Сейчас я особенно остро осознавала правдивость этих слов.
Но комендант, совершенно нечувствительный к энергетическим потокам, не ощущал нависшей над ним опасности. Он все еще улыбался, криво, заискивающе, и во взгляде сквозило едва прикрытое торжество. Вот она, маленькая слабость господина главного дознавателя, ниточка, за которую после можно будет дергать, чтобы получить выгоду и упрочить собственное влияние.
Подняв руки, словно сдаваясь, комендант бросил беглый взгляд на меня – я еле успела отвернуться и опустить голову – и грязно усмехнулся.
– Что ж, – с фальшивым сожалением проговорил он, – если вы предпочитаете… опасность… мы можем опустошить ментальный резерв этой заключенной на накопителях или других узниках, а после она перейдет в ваше полное распоряжение. Конечно, риск, что она каким-то чудом сможет собрать крохи энергии и ментально повлиять на вас, останется, но куда же без этого. Ведь именно риск так будоражит кровь. Есть в этом… какая-то особая острота, притягательность. Хотя я, конечно, не стал бы… Да и она послушная девочка, понимает, что будет, если…
Мне показалось, еще слово – и черная мощь, подобно пробудившемуся вулкану, вырвется из-под контроля, сметая все вокруг обжигающим огненным потоком.
– Господин комендант, – раздался ледяной вопреки всему голос, – мне начинает казаться, что у вас в центре не только бардак, но и бордель.
Комендант гулко сглотнул. Он лихорадочно закрутил головой в поисках поддержки, но Бьерри избегал встречаться с ним взглядом, а Паук стоял посреди камеры как воплощение карающей длани правосудия, беспощадной к царившему в Бьянкини произволу и взяточничеству.
– Что вы, – заикаясь и стремительно бледнея, пролепетал комендант. – Как… как можно. Это… это не то, что вы подумали.
Исчерпав весь запас красноречия, он умолк.
– Раз уж речь зашла о бардаке, – недобро прищурился Паук, – то я, пожалуй, не прочь изучить финансовые документы центра. Прямо сейчас.
Комендант бессознательно схватился за отворот пиджака возле сердца. Выглядел он так, будто его действительно вот-вот хватит удар.
– К-конечно, г-господин главный дознаватель, – запинаясь, произнес он и засеменил в сторону выхода. – С-следуйте за мной. В-все п-предоставим в лучшем в-виде.
Паук едва удостоил его небрежным кивком. Бросив на меня беглый взгляд, полный бессловесной злобы, он молча вышел из камеры. Бьерри чуть выступил вперед и заскочил в карцер прежде, чем решетка захлопнулась за спиной главного дознавателя.
– Пойдем, дочка. – Он подхватил меня под локти, помогая подняться. – Я отведу тебя обратно, пока господа разбираются.
Выждав, когда на винтовой лестнице затихнут шаги Паука и коменданта, мы побрели следом. Бьерри молчал, и я кожей чувствовала его неодобрение. Мне нечего было возразить старому законнику. Обиднее всего было то, что, несмотря на все мои старания, Паук, кажется, так и не решил взяться за дело Спиро Дьячелли и других жертв убийцы-менталиста.
– Ничего не вышло, Бьерри, – пожаловалась я. После сырого карцера меня немного знобило, и старый законник, вздохнув, накрыл мои плечи своим форменным кителем. Я благодарно улыбнулась ему, он же в ответ лишь хмуро поджал губы. – Его совершенно не волнуют беды простых людей. Я не сумела уговорить его помочь.
– Вот и хорошо, как по мне. Ни к чему тебе лишнее внимание главного дознавателя, дочка. Уж поверь мне, совершенно ни к чему такое. Чую, – он кашлянул, проглатывая крепкое словцо, – нутром, что плату за помощь он бы потребовал такую… В общем, лишнее это.
– И что же теперь делать? – Я поплотнее запахнулась в китель, согретый теплом Бьерри. – Жертва в могиле, убийца на свободе. Как спать по ночам, понимая, что я могла что-то сделать, но… не нашла нужных слов. Не подобрала к нему ключика. Не разгадала его. Не прочитала, не почувствовала…
Законник не ответил.

* * *

Привычный распорядок жизни в тюрьме и исследовательском центре постепенно менялся. Бьерри, по-прежнему ежедневно сопровождавший меня до рабочих комнат и обратно, вполголоса делился новостями. В отчаянной попытке сохранить теплое место, комендант с позором уволил главного управляющего, архивариуса, главного надзирателя тюрьмы и старшего кладовщика, некогда обласканных вниманием начальника. Остальные ходили по струнке и поддерживали в исследовательском центре образцовый порядок.
На этом, однако, перемены не закончились. Сначала я целый час прождала Бьерри, гадая, не придумал ли Паук или комендант очередного наказания для меня и не уволен ли старый надзиратель. Но после переговоров через стенку с иренийцем выяснилось, что согласно новому приказу рабочий день заключенных теперь начинался на час позже и заканчивался на час раньше. Действительно, за несколько минут до того, как часы на башне центра пробили девять, Бьерри наконец пропустили в тюрьму. Законник окинул меня хмурым взглядом, словно проверяя, не со мной ли связаны неожиданные нововведения, но я лишь покачала головой. Путь до рабочих комнат мы проделали в молчании.
А на следующее утро бригада плотников, принесших с собой свежеобструганные доски, принялась бодро сколачивать новую мебель прямо в камерах. Ирениец, братья-артефакторы и я наблюдали за этим в немом удивлении. Чуть позже доставили новые матрасы, теплые одеяла и по два комплекта постельного белья.
Я не знала, кого благодарить за все это. То ли комендант пытался выслужиться, устроив такие радикальные изменения в привычном тюремном укладе, то ли сам главный дознаватель был одержим кипучей жаждой деятельности. Конечно, добротная кровать, шкаф и плетеная циновка на полу были куда приятнее холодных камней и покосившейся мебели, но непонятно было, как долго продержатся эти перемены и чего это будет нам стоить.
– Заключенная номер семь! – рявкнул охранник, и я едва успела повернуться, как мне в руки швырнули толстый плед, поверх которого лежали две пары добротных сапожек. Темная кожа и плотная частая шнуровка по голенищу, которую мастера называли «южными петлями», однозначно указывали на личность дарителя. Выходит, вопреки чаяниям Бьерри Паук не забыл о моем существовании.
Братья завистливо присвистнули. Ирениец, ожидавший рядом со мной, растянул тонкие губы в улыбке.
– Вам повезло, Янитта, – беззлобно произнес он. – Впервые кому-то есть дело до вашей судьбы. Примите это как должное.
Я пожала плечами. Задумываться о мотивах поступков Паука не хотелось.
За все это время сам он больше ни разу не появился. Я не видела его ни в тюремных коридорах, ни в рабочей зоне исследовательского центра, и моя магия, жадно тянувшаяся к его темной силе, тоже не чувствовала его присутствия. Поговаривали, что главный дознаватель наносит регулярные визиты в Бьянкини, но наши пути не пересекались.
Нельзя сказать, что мне было жаль.
Через несколько дней после переоборудования камер нас впервые вывели на прогулку. Старший надзиратель отпер дверь, ведущую на крышу тюрьмы, и под пристальными взглядами десятка охранников нам, разномастным заключенным, которых странный приказ оторвал от незавершенных артефактов, кипящих зелий и начатых документов, надлежало провести весь следующий час на свежем воздухе. Хмурые тучи поливали крышу холодным мелким дождем.
Отсюда, сверху, город Бьянкини и соседние острова были как на ладони. Разноцветные улочки, едва различимые за серой пеленой дождя, манили вопреки непогоде. Крохотные точки – фигурки людей – сновали туда-сюда, жили обычной мирной жизнью. Темные свинцовые воды лизали каменные мостовые и основания домов, выходивших к каналам. Заливы заполняли маленькие черные лодочки рыбаков и торговцев.
Кутаясь в плащ, я забилась в дальний угол под свод сторожевой башни. Некоторое время спустя ко мне присоединился ирениец. Мастер выглядел неважно: налицо были все признаки начинавшейся простуды.
– Похоже, рвение господина коменданта зашло слишком далеко. – Он хлюпнул носом. – Многие заключенные недовольны новыми порядками, как хороши бы они ни были на первый взгляд. – У кого-то несварение от нового рациона, другие болеют после прогулок. Я не успеваю завершить реакции, но Мариусу, моему надзирателю, был дан строгий приказ следить, чтобы я возвращался в камеру на час раньше обычного. Кресло под начальником центра шатается, и все, что он делает, лишь ухудшает его положение.
Ирениец оглушительно чихнул.
– Надеюсь, кто-нибудь наберется смелости намекнуть господину главному дознавателю, что ситуация требует некоторых корректировок.
Я промолчала, сделав вид, что не поняла плохо прикрытого намека.
Прошло несколько недель, и страсти в исследовательском центре, казалось, улеглись. Новый распорядок окончательно сменил старый, и все вернулось на круги своя. Бьерри, в первое время хмурый и напряженный, убедился, что после пледа и сапог Паук больше не проявлял ко мне интереса, и вновь расслабился, позволяя себе иногда даже похвалить главного дознавателя за удобный график и прибавку к жалованью. Я вежливо соглашалась.
Но где-то глубоко внутри я знала: этим все не закончится. И ждала.
На исходе третьей недели гулкое эхо шагов возвестило о раннем визитере. Я была готова: магия разбудила меня, беспокойная, трепещущая в нетерпеливом ожидании. Паук остановился у моей камеры и отпер замок. Несмотря на рассветный час, он выглядел бодрым, собранным и решительным. Черная энергия клубилась вокруг него темными опасными волнами.
– Вы нужны мне, – безо всяких предисловий произнес он.
Я посмотрела ему в глаза, сбитая с толку этим неожиданным признанием. Паук, верно, ожидал иной реакции. Не получив ответа, он спросил другим, более деловым тоном:
– У вас действительно настолько хорошая память, как вы утверждаете, заключенная?
– Да, господин главный дознаватель, – без промедления ответила я. – Все важное я прекрасно помню.
Он кинул мне в руки теплый плащ и жестом указал в сторону коридора:
– Выходите. Сегодня мы с вами едем в городской судебный архив.

* * *

Остроносый чинторро, выкрашенный в черный цвет, с серебряными геральдическими рыбами по бокам, ждал нас на пристани возле исследовательского центра. При виде лодки, столь привычной всякому состоятельному жителю Веньятты, кольнуло сердце. Чинторьерро, высокий худой мужчина в форменной одежде гильдии, занимавшейся перевозкой пассажиров и грузов по узким городским каналам, почтительно поклонился главному дознавателю и посторонился, уступая нам низкие скамеечки с резными подлокотниками.
Паук легко запрыгнул в лодку и протянул мне руку, словно хотел помочь. Я оторопело уставилась на его ладонь. Мне незачем было опасаться грубого нарушения правил – на мне были перчатки. На Пауке – нет.
– Быстрее. – Он нетерпеливо нахмурился.
Я покорно оперлась на его руку, неожиданно твердую и сильную, и главный дознаватель без труда помог мне переступить с пристани на плоское деревянное дно чинторро.
На мгновение наши взгляды встретились, и я смутилась от странного огонька, промелькнувшего в его глазах. Ладонь, сжимавшая мои пальцы, показалась горячей даже сквозь грубую кожу перчаток. Устроившись на скамейке как можно дальше от Паука, я запахнулась в плащ.
Залив тонул в тумане. От темных вод веяло холодом. Сумрачная Веньятта, приближавшаяся с каждым взмахом весел, вставала над нами каменной громадой. Предрассветный туман скрадывал краски, отчего город казался серым призрачным миражом, колыхавшимся над заливом. Промозглая белесая дымка стелилась по смутно различимым улицам и каналам, и неясные тени – люди, повозки, широкие лодки и узконосые чинторро – то выныривали, то снова скрывались в полумраке. Слышался лишь тихий плеск воды, разрезаемой веслами нашего молчаливого гребца.
– Веньятта, – негромко проговорил Паук. – Город торговцев в дорогих одеждах. Город лжецов в украшенных драгоценными кристаллами масках, неверных лордов, плетущих паутины заговоров, прикрываясь напускной, насквозь фальшивой заботой о благополучии земли и Короны. Город-мираж, манящий пустыми обещаниями невозможного счастья. – Он повернул голову ко мне, скользнул внимательным взглядом по лицу. – Ваш прекрасный город.
Чинторьерро с силой сжал в руках весла и отвернулся, чтобы скрыть гримасу неодобрения. Я тоже сочла за лучшее не отвечать. Главный дознаватель смерил меня мрачным взглядом, но не добавил больше ни слова.
Проход в город со стороны северных островов ограждала высокая каменная арка. В смутные времена кованые ворота закрывались, и сплошная стена из прибрежных домов и складов превращала Веньятту в неприступную крепость с высокими окнами-бойницами. Сейчас, когда земли Иллирии давно уже открыто не враждовали между собой, Северные ворота всегда оставались гостеприимно распахнутыми, и десятки разномастных судов круглые сутки сновали туда-сюда, осуществляя сложную навигацию в густом тумане под громкие крики смотрящих на сторожевых башнях. Яркий луч маяка, усиленный кристаллическими линзами, пробежал по туманной глади.
– Эй, черный, бери правее! – раздалась команда, и чинторро послушно прижался к пристани, вплетаясь в поток судов, заполнявших Большой канал, главную транспортную артерию Веньятты, по обеим сторонам которого располагались дома всех старейших семей города, ратуша, городской совет и представительства самых богатых торговых компаний.
Каменные пристани, крутобокие мостики, стрельчатые окна и крытые галереи с длинными рядами белоснежных мраморных колонн вызвали в душе нервный трепет. Будто я наконец-то возвращалась домой. Под толстым плащом почти не было видно форменного платья заключенной, а черная лодочка, чуть покачиваясь, проплывала мимо особняков и зданий, знакомых с детства, и все это создавало иллюзию свободы, иллюзию нормальности. За годы, проведенные в Бьянкини, мне нечасто доводилось покидать стены исследовательского центра, и сейчас я наслаждалась каждым мгновением, каждой волной, каждым глотком стылого, пахнущего морской водой и водорослями воздуха.
Городской судебный архив располагался чуть в стороне от Большого канала, скрытый в хитросплетении площадей и улиц. Заложив лихой поворот, чинторьерро направил узкую лодку между домами. Вытащив из воды весла, он аккуратно пристроил их в специальный отсек вдоль борта и снял с пояса черную палку с некрупным кристаллом – торонн, символ и главный инструмент всех членов гильдии, которым разрешалось плавать в городе по узким извилистым каналам вне основных навигационных путей.
Негромкий щелчок, вспышка артефакта – и палка, удлинившись вдесятеро, без плеска вошла в темную воду. Чинторьерро нащупал дно и, оттолкнувшись от одному ему известного подводного выступа, умело повел чинторро вдоль глухих стен.
Гребец затянул песню – долгую, протяжную, переливчатую, словно волны, лижущие каменные стены и мостовые. Песни, как и увенчанные кристаллами торонны, были важнейшей отличительной чертой чинторьерро Веньятты. В густом тумане, скрадывающем все звуки, не слышно было мягко скользящих остроносых лодочек. Но глубокий баритон гребца, эхом отраженный от стен домов, и сияющая звездочка кристалла в торонне сообщали другим чинторро о нашем приближении. Прислушавшись, я различила, как откликаются на звуки песни другие голоса. Утренний город оживал, все приходило в движение.
Горло сдавило острой тоской. Я зажмурилась на мгновение, силясь подавить в себе так несвоевременно всколыхнувшиеся чувства. Сердце ныло, рвалось из груди, вторя бархатному голосу чинторьерро.
Горячая ладонь коснулась моего предплечья. Вздрогнув, я открыла глаза и наткнулась на пристальный взгляд главного дознавателя.
– Вам дурно?
Я покачала головой и торопливо отвернулась.
Лодочка мягко толкнулась о причал, и гребец, сложив торонн, пришвартовал ее рядом с другими чернобокими суденышками. Паук выбрался первым и снова протянул мне руку, и в этот раз я не стала медлить.
Маленькая площадь перед городским судебным архивом была полна людей. Мелкие лавочники снимали с витрин тяжелые ставни, кто-то набирал пресную воду из городского резервуара, к началу рабочего дня из переулков тоненькими ручейками стягивались служащие в теплых форменных одеждах. Я медленно пошла вслед за ними, чувствуя, как спину жжет взгляд главного дознавателя.
Тяжелая дверь отворилась передо мной, пропуская в полумрак холла, и с грохотом захлопнулась, отсекая меня от иллюзорной свободы.

* * *

– Садитесь. – Главный дознаватель отодвинул передо мной массивный стул с резными подлокотниками. Я послушно опустилась на мягкое сиденье, сложила перед собой руки в толстых перчатках и замерла в ожидании, когда Паук наконец сообщит, зачем он привез меня сюда.
Кабинет с видом на канал, выделенный главному дознавателю, располагался на втором этаже здания архива. Через приоткрытое окно доносилось приглушенное пение гребцов и шум пробуждавшегося города. Мягкий утренний свет заливал комнату, придавая всему розоватый оттенок.
Паук, раздраженно меривший шагами комнату, остановился у противоположной от меня стороны стола.
– Ваша серия не складывается, – отрывисто произнес он. – Мне удалось отыскать несколько случаев, где жертвами выступали молодые девушки благородного происхождения, а убийцами – менталисты, но не более того. Все они убиты разными способами в разное время. Ничего общего.
Он подошел к шкафу и вынул какие-то бумаги с нижней полки. Стопка пухлых папок тяжело опустилась на стол.
– Десять дел за последние восемь лет, – бросил он. – Три леди заколоты либо зарезаны, но каждое из этих убийств разделяет, по меньшей мере, несколько лет. Двух девушек утопили. Впрочем, полагаю, для ваших краев это не редкость. Есть одна задушенная, одна застреленная, а одна сброшена с крыши. Две особы сошли с ума от ментального воздействия и скончались, подобно Дьячелли, через некоторое время после происшествия.
Паук разложил передо мной папки веером на всю длину стола. Пододвинул стул – простой, вероятно используемый для посетителей – и сел рядом.
– Ознакомьтесь. – Он жестом указал на разномастные, грязные документы с надорванными уголками: в городском судебном архиве за порядком следили ничуть не лучше, чем в исследовательском центре. – Какие из этих случаев вам известны?
Я осторожно, стараясь случайно не коснуться Паука, подтянула к себе первую папку, посмотрела дату, пробежалась глазами по кривым строчкам отчета. Главный дознаватель наблюдал за моей работой, не вмешиваясь, но я кожей чувствовала его внимательный изучающий взгляд. Это сбивало с мысли, не давало полностью сосредоточиться.
Дело было собрано кое-как: менталиста поймали и казнили – так зачем же после утруждать себя заполнением лишних бумажек. Долистав до конца, я отодвинула папку в сторону. Чуть позже к ней присоединилась и вторая. Леди Марея, дочь лорда Бехо, приближенного к семейству Астерио, была зарезана в самом начале карнавального месяца в Веньятте. Тело со следами ментального воздействия отыскали за городом лишь несколько дней спустя, и преступнику удалось скрыться. А юная супруга одного из судовладельцев была утоплена в канале посыльным, который принес ее покупки с ярмарки.
Паук вопросительно посмотрел на меня.
– Про эти убийства мне ничего не известно. Они произошли слишком давно, в то время я еще… – Я замялась.
– Были под следствием? – подсказал главный дознаватель.
Я хмуро посмотрела на него.
– Ждала казни.
Паук нахмурился. Молчание, неприятное и тягостное, как воспоминания, повисло в комнате. Я пробежалась взглядом по титулам папок, не решаясь выбрать следующую. Наконец взгляд уцепился за знакомое имя, и я с некоторым облегчением отложила дело на дальний край стола.
– Почему нет? – спросил главный дознаватель. – Молодая женщина и менталист, совершивший преднамеренное убийство. На первый взгляд все сходится.
– Нет. Я уверена.
– Даже не заглянете внутрь?
Я устало покачала головой. Содержимое дела было мне известно во всех подробностях, большинство из которых я предпочла бы не знать.
– Мужчина в возрасте, вдовец, оставшийся один с маленьким сыном, женился второй раз на молодой девице. Казалось бы, обыкновенная история, каких немало, только вот финал у нее вышел особенно трагичным, – тихо проговорила я. – Некоторое время спустя лорд умер, после чего все его состояние и опека над ребенком перешли к новой супруге. Каким-то образом она узнала о том, что мальчик, возможно, обладал даром. И мачеха отыскала к ребенку… особый подход. Семь лет, пока ему не исполнилось семнадцать, он провел в сыром подвале семейного особняка, ежедневно выдерживая побои и издевательства, а позже и кое-что похуже. Вдове казалось, что за столь долгое время она уже успела сломать пасынка. И, наверное, рано или поздно это случилось бы, не приведи она в дом второго мальчика, десятилетнего сироту, якобы усыновленного сердобольной женщиной. Увидев ребенка, которому была уготована та же судьба, старший не смог сдержаться. И дар менталиста, прежде дремавший в нем, пробудился. Он вынудил мачеху отпустить себя и мальчика, но не рассчитал силы. Ментальное воздействие оказалось настолько травмирующим, что женщина умерла, едва успев отпереть замок.
Я замолчала, переводя дыхание. Паук тоже не проронил ни слова.
– В отделе магического контроля Веньятты юного менталиста сочли неопасным, а причину, толкнувшую его на убийство, недостаточно серьезной для показательной казни на Ратушной площади. Так он попал в исследовательский центр Бьянкини. Некоторое время мы обучались вместе, а два года назад его затребовали в Фиоренну. Сейчас он консультирует там главного дознавателя по вопросам, связанным с ментальной магией. Вы, вероятно, должны были встречаться.
Паук хмыкнул, больше никак не прокомментировав мою историю.
Я потянулась за следующим делом. Шесть лет назад охранник застрелил знатную леди, а после покончил с собой. Запястье убийцы было обожжено. Это явно свидетельствовало о нарушении условий магического контракта на ношение энергетического оружия – использовать его против членов семьи нанимателя было одним из основных строжайших запретов. Кроме того, законники обнаружили на обоих остаточные следы ментальной энергии, но большее считать с уже остывших тел было невозможно.
Повертев папку в руках, я с некоторым сомнением отложила ее к делу о вдове и пасынке-менталисте. В конце концов, если верить Пауку, дел с применением энергетического оружия больше не было. Немного подумав, я добавила в дальнюю стопку еще и дело девушки, которую менталист – предположительно отвергнутый любовник – столкнул с крыши. Паук наблюдал за моими действиями с молчаливым безразличием.
– Посмотрите вот это. – Главный дознаватель указал на новое дело. – Случай трехлетней давности. Жертва зарезана в переулке, менталист пойман, проверен и признан виновным.
В этой папке бумаги пребывали в относительном порядке: заключения, отчеты, даже несколько изображений, касавшихся деталей преступления. Не оставалось сомнений, что расследованием занимались, и занимались плотно. Приглядевшись, я различила на одном из документов знакомую подпись. Младший дознаватель Стефано Пацци. Что ж, в таком случае не стоило удивляться аккуратности, с которой были собраны документы.
Я вытащила из стопки плотный светлый лист. Рисунок, сделанный на месте преступления самим Стефано, изображал молодую женщину, лежавшую на мостовой. Голова была повернута в сторону, а ладони сложены на груди, словно прикрывая рану. В уголке рта запеклась черная капля крови: клинок пробил легкое.
Оружия на месте убийства не нашли, но в папку вместе с рисунком девушки была вложена схематическая картина раны. Тонкий узкий разрез, похожий на след от стилета.
Резкий, сильный удар, пронзивший грудь навылет. Девушка отшатнулась, когда убийца схватил ее за руку, попыталась вырваться за мгновение до того, как ее разум подчинился исходившему от нападающего ментальному приказу. И менталист испугался. Дернул жертву на себя, одновременно выбрасывая вперед руку с зажатым для удара оружием. Клинок вошел в тело по самую рукоять.
Я вздрогнула.
– Что-то вспомнили? – живо поинтересовался Паук, подаваясь ближе.
Детали этой встречи пронеслись перед моим внутренним взором. В то время я еще не завершила обучение у старого мастера-циндрийца, и ментальный дар не поддавался контролю с той же легкостью, как сейчас. Оттого внезапный контакт с осужденным за убийство оказался подобен штормовой волне, в одночасье накрывшей меня с головой и чуть не утащившей на дно.
Мы столкнулись на галерее, соединявшей тюрьму и исследовательский центр. Обычно осужденных на казнь подвозили прямо к подножию острова-тюрьмы, минуя основное здание, но в тот день море штормило, и законникам пришлось воспользоваться более удобным и основательным причалом. Молодой мужчина шел, едва держась на ногах, в сопровождении, по меньшей мере, пяти охранников. Рубашка на нем была порвана, кое-где виднелись следы запекшейся крови, скорее всего принадлежавшей не ему. Мужчина невидящим, больным взглядом смотрел перед собой и что-то беззвучно шептал окровавленными губами.
Мост между островами был узким, и нам с Бьерри пришлось вернуться в крепость, чтобы пропустить заключенного и его конвоиров. Но в тот краткий миг, пока старый законник договаривался со старшим охранником, наши взгляды встретились. И этого оказалось достаточно, чтобы мой разум раскрылся навстречу, устанавливая ментальную связь.
Меня захлестнули чужие воспоминания. Я сбилась с шага, и Бьерри, тогда еще не так долго работавший со мной, еле успел перебороть страх перед ментальной магией и подхватить меня под локоть, не давая упасть. В голове эхом отдавался неслышимый мысленный крик убийцы. Картинка, бесконечно повторявшаяся, застыла перед глазами: клинок входит в грудь точно между ребрами, пальцы, враз ослабев, разжимаются, перепачканные в чужой крови, клинок входит в грудь…
Я мельком бросила взгляд вниз и успела разглядеть бурые пятна на правом рукаве заключенного.
Легкое прикосновение к плечу вырвало меня из плена воспоминаний. Паук, нахмурившись, глядел мне в глаза. Я невольно дернулась, и главный дознаватель убрал руку.
– Вряд ли я смогу многое добавить к тому, что уже лежит в папке. – Я пролистала бумаги, заставляя себя вернуться в реальность. – Я видела лишь разрозненные картинки: момент убийства, темную улицу. Менталист долго простоял без движения в узком проулке, и я совершенно не ощущала его беспокойства или напряжения. Словно бы он не понимал, чего именно ожидал. Но, стоило ему увидеть ту леди…
– Леди Летиция Люччи, – подсказал Паук. – Она была неплохим артефактором и единственной наследницей одного из старших, безмерно уважаемых и бесконечно почтенных семейств блистательной Веньятты.
В словах главного дознавателя чувствовалась едкая насмешка. Я подавила раздражение, вспыхнувшее от того, сколь спокойно и цинично Паук рассуждал об убийстве ни в чем не повинной девушки.
– Летиция. – Мой голос звучал ровно. – Он увидел ее, и нечто, ему самому неведомое, толкнуло его вперед, наперерез незнакомке. Он схватил леди Летицию за руку, потянул на себя и ударил клинком, одновременно отдавая ментальный приказ. Вот, смотрите…
Я начала было выстраивать энергетическую реплику, но главный дознаватель оборвал меня нетерпеливым жестом. Резко поднявшись, он подошел к окнам и по очереди задернул плотные шторы. Яркий дневной свет сменился таинственным, почти интимным полумраком. Паук принес к столу подсвечник, но не спешил зажигать огни.
– Приступайте, – кивнул он.
Тонкими энергетическими нитями я обозначила в воздухе сцену убийства. Ночная Веньятта, темный переулок, далекие огни. Одинокая девушка, опасливо застывшая у стены, и появившийся из ниоткуда убийца с клинком. Все это отдаленно напоминало случившееся совсем недавно с леди Элией Манорро и Спиро Дьячелли. Даже стилет, казалось, был похожим.
Память сохранила не слишком много ярких фрагментов: рукав с пятнами крови, расшитый лиф платья, плотно охватывавший высокую грудь, расширившиеся глаза девушки, тяжесть клинка. Мой контакт с осужденным менталистом был слишком коротким. Стоило ему пересечь границу крепости, оборудованной защитными артефактами, как связь ослабла, став едва ощутимой, и видение пропало. Уже после, когда я рассказала об этом Стефано Пацци, он сухо сообщил, что менталиста казнили в тот же день еще до моего возвращения в тюремную камеру.
Паук вошел внутрь энергетической реплики. Серебристые нити расступались и смыкались за его спиной. Бросив на меня короткий взгляд и дождавшись ответного кивка, он вынул из рук менталиста клинок, покачал на ладони. Я подпитывала иллюзию, позволяя главному дознавателю манипулировать ею за счет собственной магии и движений рук.
– Как выглядело оружие, которое использовал Дьячелли? – спросил он.
Я создала в воздухе образ второго клинка, куда более подробный и четкий, и подтолкнула его в сторону Паука. С минуту он вглядывался в обе энергетические реплики, пристально рассмотрел украшенные кристаллом навершия, обхватил призрачные рукояти, проверяя, как оружие лежит в руке, и совершил несколько ложных выпадов.
– Скорее всего, стилет действительно может оказаться одним и тем же, – кивнув самому себе, заключил он. – И я бы исключил кузнецов Ниаретта. Слишком вычурная ковка. Ромилия или Аллегранца, причем мастер работает под заказ на кого-то из старших семей артефакторов.
Взяв из ящика стола чистый лист, главный дознаватель написал несколько слов. Приложив реплики клинков к бумаге, он магически выжег четкие контуры оружия. Добавив пояснения, Паук размашисто подписался и убрал лист обратно в стол. В таком виде магический отпечаток можно было использовать как доказательство, засвидетельствованное представителем закона.
Вся процедура была проделана Пауком с легкостью, выдававшей немалый опыт. Стефано, куда более слабый маг, обычно возился с этим гораздо дольше.
– Продолжим, – коротко бросил главный дознаватель, стирая реплику и взмахом руки поджигая свечи.
Он пододвинул ко мне следующее дело. Леди Селию задушили цепочкой во время городских гуляний. Убийце с лицом, спрятанным под маской, удалось скрыться в толпе, но вложенная в дело помятая бумага с заключением судебного лекаря свидетельствовала, что всего через три дня в одну из больниц был доставлен молодой мужчина, умерший от кровоизлияния в мозг. Прибывший законник обнаружил следы ментальной магии и сличил их с теми, что были найдены у леди Селии. Они совпадали.
Я отложила папку в сторону.
– Вряд ли это дело рук нашего менталиста. Здесь леди была задушена, а предполагаемый убийца закалывает своих жертв, – ответила я на невысказанный вопрос, застывший в глазах главного дознавателя.
– Или топит. – Он жестом указал на лежащее в стороне пухлое дело, которое вел Пацци.
Я кивнула, соглашаясь.
– Впрочем, – задумчиво произнес Паук, не спеша приступать к следующей папке, – может, есть и другое дело, где менталист стал жертвой?
Я нахмурилась, не вполне еще понимая, к чему он клонит, но все внутри уже замерло от осознания, что этот разговор не приведет ни к чему хорошему.
– Кого вы имеете в виду?
– Вас, – коротко сказал он.
Слова Паука застали меня врасплох – словно удар, разом выбивший из легких весь воздух. Я осознала: главный дознаватель смотрел бумаги. Он знает подробности моего дела. Щеки опалило жаром, сердце забилось чаще. Я нервно переплела пальцы, стиснула до глухой боли.
– Мое дело не имеет к этим убийствам никакого отношения, – твердо произнесла я, но на последнем слове голос предательски дрогнул.
– Отчего же тогда для вас так важно отыскать этого менталиста? Вы так заботитесь о безопасности родного города? Искренне сочувствуете родственникам убитых? Или пытаетесь проявить запоздалое благородство? – Паук наклонился ко мне. – Не верю. Для вас это личное. У вас должен быть личный мотив, личная причина… Так отчего же вы упрямо утверждаете, что ваш случай выбивается из общей схемы?
– Я точно знаю, что на меня никто не воздействовал.
Бровь Паука насмешливо изогнулась.
– То есть вы убили по собственной воле?
Я посмотрела ему прямо в глаза и ответила ровно, без запинки:
– Да.
Мне казалось, он должен был отшатнуться. Обладающая ментальной магией преступница, признавшаяся в самом тяжком проступке, должна была вызвать его презрение. Но Паук не шелохнулся. Так и смотрел, не отводя взгляда, почти не мигая, как будто пытался найти еще что-то, скрытое глубоко за коротким «да». Как будто ему было не все равно.
Я сильнее сжала пальцы, сосредоточившись на том, как немеют от боли руки. Глупая, бессмысленная надежда. Сколько раз я уже поддавалась ей, сколько раз отчаянно пыталась верить в лучшее, только чтобы день за днем просыпаться всеми забытой в тех же сырых стенах тюрьмы Бьянкини.
Я торопливо притянула к себе папку с делом, которое расследовал Стефано Пацци. Паук молчал, не препятствуя. В его взгляде, казалось, застыла тень разочарования.
«Леди Бригитта Ареццо, подвергнута ментальному воздействию, утоплена. Убийца – Милано Талли. Наличие ментального следа установлено, подтверждено соответствие следу на теле леди Б. Ареццо. Взят под следствие… казнен», – гласило заключение на титульном листе дела. Поверх ровных строк архивариуса были сделаны аккуратные пометки: знак вопроса напротив слова «убийца» и подчеркнутый «ментальный след». Без сомнения, в этом чувствовалась рука младшего дознавателя.
Перебрав бумаги, я с удивлением отметила среди знакомых мне заключений и моих реплик, заверенных подписью Стефано, несколько новых документов. Выходит, младший дознаватель продолжил заниматься этим делом и собирать материалы даже после того, как я воссоздала для него картину убийства. Что-то искал, опрашивал свидетелей – и внезапно исчез, так и не доведя расследование до конца.
Повинуясь странному предчувствию, я вынула из папки с делом Летиции Люччи бумаги, подписанные Стефано. Так и оказалось: дата, стоявшая под подписью, явно свидетельствовала, что заключения были сделаны через несколько дней после того, как я в последний раз видела молодого законника.
Паук забрал у меня листы.
– Последний раз, когда младший дознаватель Пацци заходил ко мне, был примерно в конце весны, – проговорила я. – Эти документы и некоторые другие из дела леди Бригитты Ареццо датированы началом лета. Он вел это дело, а после…
– Перевелся, – хмуро подсказал Паук, и я замолкла.
Он повертел листы в руках, словно раздумывая, в какую из двух копившихся на столе стопок их положить.
– Что вы делали в вашу последнюю встречу? – нарушил тишину вопрос Паука.
– Стефано показал мне несколько документов, где описывались подробности дела. А после привел заключенного лодочника, по памяти которого я сделала энергетическую реплику момента убийства.
– Сможете восстановить ее?
– Попробую.
Я сосредоточилась на воспоминаниях.
Свечи вновь погасли. Вокруг нас выросла серебристая пристань одного из многочисленных пригородов Веньятты, объединявшего несколько близко расположенных островков. Смутными тенями вокруг проходили люди – безымянные, безликие прохожие, занятые повседневными делами.
Он ожидал ее. Перехватил, когда она договаривалась о небольшой морской прогулке в Веньятту, стиснул в широких ладонях ее тоненькие пальчики. И она, вздрогнув, пошла за ним. У воды чуть покачивалась лодка – обычная, не черная остроносая красавица со знаками гильдии. Убийца был рядовым лодочником, работавшим с мелкими грузами и горожанами из пригородов.
Впрочем, и таким изредка случалось перевозить благородных лордов и леди. Оттого-то в тот день почти никто не обратил внимания на богато одетую девушку и небольшое суденышко, одно из десятков таких же, выстроившихся вдоль пристани.
Паук подошел к призрачной женщине, сидевшей на скамейке под раскидистым платаном, чье лицо было прорисовано чуть лучше других. Рядом с ней играл смутно различимый ребенок. Поймав его вопросительный взгляд, я пояснила:
– Госпожа Беата, гувернантка. – Главный дознаватель перелистал бумаги, отыскивая нужные страницы. – Стефано нашел ее и записал показания. Она знала леди Бригитту. Поведение девушки показалось ей странным, но она предпочла не вмешиваться.
Главный дознаватель медленно обошел иллюзорную пристань, вычисляя среди толпы тех, кто мог заметить, как девушка садилась в лодку, и проглядывал их показания, приложенные к делу. Но ни один из листов не содержал главного: по словам очевидцев, никто, кроме леди Бригитты, не подходил к лодочнику. Никто не касался его. Таинственный менталист, чей след я столь явно ощущала за действиями невольного убийцы, ухитрился избежать ненужного внимания.
– Дальше, – попросил Паук.
Послушная моим пальцам картинка изменилась. Под нашими ногами разлилась водная гладь, доходившая почти до колен. Густая трава росла у отмели. Лодочка мерно покачивалась в такт движениям гребца. Сидевшая на низкой скамеечке Бригитта невидящим взглядом смотрела куда-то вдаль, на губах ее блуждала глупая улыбка.
Светящиеся линии дрогнули: лодочник подался вперед. Схватил леди за руку, и между переплетенными пальцами вновь заструилась энергия ментального приказа. Даже сейчас, спустя три года, я помнила его силу, его беспокойный призыв.
– Выпрыгни, – хрипло произнесла я. – Он отдал ей ментальный приказ: «Выпрыгни».
Девушка подчинилась. Неловко поднявшись на ноги, она перевалилась за борт лодки. Менталист вылез следом. Его высокие сапоги коснулись иллюзорного дна, взметнув светящиеся крупинки песка.
Руки убийцы сомкнулись на тонкой шее. Голова девушки погрузилась под воду.
Всякий раз, когда я сталкивалась с таким применением ментальной магии, я все сильнее и сильнее убеждалась в правоте тех, кто решил держать ее под запретом. Ибо в ней была сокрыта сила настолько огромная, что даже простые, базовые инстинкты выживания легко подавлялись умелым менталистом. Я видела скрытое под водой лицо Бригитты, тихое и безмятежное. Она умирала, задыхалась, но даже не пыталась сопротивляться. И это было по-настоящему страшно.
По телу девушки прошла судорога. Последние пузырьки воздуха вырвались сквозь приоткрытые губы. Бригитта дернулась, раз, другой – и затихла. Менталист разжал пальцы. Тело девушки покачивалось на волнах, ее волосы развевались, словно причудливые темные водоросли.
Менталист отвел взгляд от жертвы. Забравшись обратно в лодку, он сел на весла и медленно погреб прочь. Берег, заросший травой, постепенно удалялся, растворяясь за водной гладью.
– Странно, – проговорил Паук.
Видение замерло.
– Что?
– Странно, – повторил Паук. – Для чего нужно было плыть к мелководью? Достаточно было четкого ментального приказа, и она утопилась бы сама. Выпрыгнула бы на середине залива, тело бы вынесло в море, и останки обнаружили бы не раньше, чем через пару месяцев, когда от магического воздействия не осталось бы и следа. Если только… – Глаза главного дознавателя вспыхнули азартом. – Покажи-ка остров.
Списав промелькнувшее фривольное обращение на проявление интереса к поиску менталиста, я послушно изменила картинку, выстроив вокруг господина дознавателя тонкую линию отмели и заросший берег. Паук перевел взгляд с энергетической реплики на бумаги в его руках.
– Это не то место, где нашли тело.
– Нет, – подтвердила я. – За день его отнесло несколько дальше по отмели.
Я указала на смутно различимую рощу кривоватых деревьев. Менталист, чью память мне удалось считать, не особенно интересовался окрестностями, и поэтому окружающая картинка была нечеткой.
– Нет, – в свою очередь произнес Паук. – Если верить рисунку, тело леди Ареццо отплыло намного дальше. Смотри. – Он повернул ко мне лист. – Здесь та же отмель, но деревьев значительно больше. И густая трава у берега.
– Течение, – начала я, но главный дознаватель только фыркнул:
– Не слишком ли большое расстояние для течения?
Я задумалась.
– Кто-то трогал тело, – сказал Паук. – Трогал уже после того, как менталист отплыл от острова, и несколько переместил его. Это объясняет, почему лодка поплыла именно к мелководью. Кому-то нужно было, чтобы тело не исчезло бесследно после убийства.
– Наш второй менталист?
Паук медленно кивнул.
Вместе мы отсмотрели мгновение за мгновением, как скрывался вдали остров с утопленной девушкой, но второй менталист так и не появился из-за густого кустарника. Возможно, в тот момент его не было на острове, но верилось в это слабо. Мне показалось, что в высокой траве я различила нос вытащенной на берег лодки, но, как я ни приближала картинку, разобрать детали было трудно.
– Может, он был на пристани? – предположил Паук. – Проверял, удалось ли лодочнику заманить нужную жертву.
Мы снова оказались в иллюзорном городе. Главный дознаватель еще раз тщательно изучил призрачные образы всех, кого успел выхватить взгляд будущего убийцы, но не нашел никого, похожего на воссозданное мной по силуэту описание менталиста. Человек, воздействовавший на Спиро Дьячелли, не появлялся в день убийства леди Бригитты на площади перед пристанью.
Когда я потушила последнюю светящуюся линию, а Паук подошел к окну, чтобы наконец раздвинуть шторы, оказалось, что уже вечер. Что ж, это объясняло, отчего я чувствовала себя настолько усталой и истощенной: непрерывное поддержание энергетической реплики, пригодной для посторонних манипуляций, требовало куда больше сил, чем создание артефактов, привычное, до мелочей отработанное дело.
Убрав папки, разделенные на две неравные стопки, в стол, главный дознаватель кивнул в сторону двери, давая понять, что наша работа на сегодня окончена. Возвращение в Бьянкини вызвало смутную радость. По крайней мере, скоро я вернусь к размеренной жизни, и можно будет держаться подальше от Паука с чувством выполненного долга, зная, что главный дознаватель Веньятты действительно взялся за дело менталиста-убийцы.
Ледяной ветер налетел на нас сразу же, как только мы вышли за порог архива, – дурной южный ветер с моря, всегда приносивший с собой шторм и затяжную непогоду. По узкому каналу бежала мутная пенная рябь. Небольшая площадь опустела, лавки закрылись, один лишь уличный кот недобро сверкал глазами с решетки водостока. После целого дня, проведенного в душном помещении без еды и питья, от свежего воздуха закружилась голова. Слабость нахлынула внезапно, нога соскользнула со ступеньки, но пальцы Паука крепко сомкнулись на моем предплечье, не позволив упасть.
– Осторожнее, – хрипло произнес он.
У пустой пристани дожидался тот же чинторьерро, что привез нас утром. Он зябко ежился, высоко подняв воротник плаща в попытках защитить от ветра порозовевшие нос и щеки. Одинокая остроносая лодочка раскачивалась на беспокойной воде, будто пыталась сорваться с привязи и уплыть на свободу.
Увидев нас, чинторьерро нахмурился. Я заметила, как он крепко стиснул торонн и чуть шире расставил ноги, словно собирался бороться со стихией, куда более сильной, чем волны и ветер.
– Лорд Эркьяни, – отрывисто произнес он, стоило нам приблизиться, – погода испортилась. В Бьянкини уже не вернуться, выход через Северные ворота закрыли сразу после полудня. Путь откроют только к утру. Возможно… – Чинторьерро окинул взглядом низкие тучи, затянувшие небо, и пробурчал упрямо, не скрывая глухого неудовольствия: – Я говорил: вечером будет шторм, – затем он посмотрел на меня, стискивавшую под горлом края плаща, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде сочувствия. – Сожалею, но выход в залив невозможен.
Я тоскливо оглянулась на белеющее в полумраке здание судебного архива. Мне живо представился холодный подвал ниже уровня воды, кишащий крысами, с плесенью по углам. В яркой, праздничной Веньятте, какой она виделась из дворцовых окон лорду Бальдасарре Астерио, не было места для бродяг, нищих и заключенных. И если вернуться в Бьянкини из-за непогоды было невозможно…
Главный дознаватель проследил за направлением моего взгляда.
– Что ж, – произнес он совершенно будничным тоном, – мой дом недалеко. Значит, эту ночь мы проведем вместе.

* * *

Дом главного дознавателя, трехэтажный, аккуратный, с белоснежной отделкой окон, располагался чуть в стороне от основных улиц Веньятты с их роскошными дворцами, укрытыми от высокой воды и глаз горожан непроницаемыми оградами. Новые острова, обжитые несколько десятков лет назад, отличались широкими улицами и уютными внутренними двориками, где жители высаживали деревья и кустарники, создавая для себя столь редкие в Веньятте зеленые уголки. Спокойное, тихое место, надежно защищенное от непогоды.
Пока главный дознаватель возился с магическим замком на неприметной входной двери, я позволила себе отступить в сторону, любуясь разбитым под окнами первого этажа маленьким розовым садом. Сладковатый аромат едва распустившихся бутонов смешивался с запахом моря и ночной прохладой. Пальцами, затянутыми в плотные перчатки, я скользнула по нежным лепесткам, вспоминая, какими они были на ощупь тогда, когда прикосновения еще не стали недопустимыми.
Все что угодно, лишь бы не замечать того беспокойства, которое породили слова главного дознавателя. «Эту ночь мы проведем вместе». Он мог, не должен был иметь в виду ничего… такого. Но слова коменданта, туманные намеки иренийца, полный жалости взгляд, украдкой брошенный на меня чинторьерро, – все это поднимало внутри волну леденящего страха.
Разумеется, я знала, что бывает с женщинами-заключенными, которых не защищали суеверия и страх перед ментальной магией. Слышала их крики, приглушенные тюремными стенами, грубые окрики и смех охранников или законников – иногда одного, а иногда и нескольких. Никто не протестовал, никто не вступался. За решетками тюрьмы Бьянкини можно было позволить себе все что угодно.
Но хуже всего было другое – я чувствовала. Беспомощность, страх и отчаяние жертвы бывали так сильны, что я не могла не улавливать их отголосков, беззвучная мелодия которых эхом отдавалась в моей голове громче полных боли криков. И я, слишком чувствительная, слишком открытая любому ментальному контакту, невольно разделяла с ними каждую секунду вынужденной близости. Разделяла – и, сжавшись в комок на жесткой кровати, прикусывала губу до крови, чтобы не взвыть от собственного бессилия.
Наклонившись к цветку, я полной грудью вдохнула его запах, отчаянно цепляясь за ускользающие воспоминания, наполненные теплом и светом. Не так ли пахла безмятежность – розами и соленой водой, когда мы с Дари, моей любимой младшей сестренкой, устроили пикник в тени старой башни на одном из маленьких островков Веньятты. Цветущие кусты надежно скрывали нас от посторонних взглядов, и мы, растянувшись на цветастом пледе, ели нагретый солнцем виноград, взрывавшийся во рту сладким соком…
Детство, спокойное, тихое, беззаботное детство, когда жизнь казалась простой и понятной, а будущее – брак с Аурелио Меньяри, переезд в Ромилию, рождение наследника и прочие заботы первой леди земель – не таило в себе сюрпризов. Ни ментальной магии, ни тюрьмы, ни серийных убийц, ни главного дознавателя с его черной энергией и странными, туманными намеками.
– Да, это не то, к чему вы привыкли. – Голос Паука вернул меня в настоящее.
Я подняла голову, встретившись с ним взглядом. Главный дознаватель стоял на пороге дома и пристально наблюдал за мной. Он был мрачен: губы сжаты в тонкую линию, брови сведены. Я почувствовала исходящее от него раздражение.
– Мой дом мало напоминает дворец с видом на Большой канал, достойный наследницы старейшего рода Веньятты. Но должен вас разочаровать – дворца не будет. Поэтому не стоит так наглядно демонстрировать, насколько простое жилище недостойно вас.
Ощутимая неприязнь, сквозившая в его голосе, задела меня. С языка чуть не сорвался едкий ответ, что в последние годы мне стала куда привычнее крошечная холодная камера с маленьким окном, куда лишь изредка заглядывало солнце, но я сдержалась.
– Извините, господин главный дознаватель. Я задержалась, чтобы посмотреть на цветы, – спокойно произнесла я и зачем-то добавила: – Мне нравится это место. У него особая атмосфера. Всего в нескольких улицах отсюда волнуется и шумит старая Веньятта, рокочут волны Большого канала и южный ветер назло городским фонарщикам задувает огни в светильниках, а здесь… – я обвела рукой тихий благоухающий внутренний дворик, – здесь словно бы идет совсем другая жизнь. Простая. Тихая. Спокойная.
Я медленно поднялась по ступенькам и, чуть обернувшись к Пауку, показала на светлый силуэт старой сторожевой башни, возвышавшейся над красными черепичными крышами.
– Мы с сестрой иногда бывали здесь в детстве, еще до того, как остров полностью застроили и соединили с Веньяттой. У старого моста – сейчас его облицевали белым камнем – держали замечательную пекарню, где выпекали самые вкусные булочки из всех, что я когда-либо ела. А на крыше дома напротив была небольшая терраса, где каждый день с утра до вечера сидела пожилая вдова, как и полагается, вся в черном. Почтенная женщина приходилась матерью зеленщику, лавка которого находилась на первом этаже, и он устроил для старушки маленький сад. – Я чуть улыбнулась, вспоминая темную фигуру под кружевным зонтиком, застывшую среди кадок с розмарином, базиликом и листьями салата, величественную, словно первая леди. С нашего излюбленного места у розовых кустов было отлично видно, как она сидела в кресле, подставляя изрезанное морщинами лицо ласковому летнему солнцу. – Мне кажется, у нее был очень достойный сын. Должно быть, она им гордилась.
Я обвела взглядом маленький уютный дворик, черепичные крыши и высокие крылечки. В воздухе витал нежный запах роз. Через арку, ведущую к каналу, слышался приглушенный плеск воды и крики чаек. Я любила этот город именно таким: умиротворенным, притихшим после дневной суеты, исполненным какой-то невероятной неги, от которой сладко щемило сердце.
– Вы видите только одну сторону Веньятты – парадную. Ее вы назвали городом лжецов, городом подлых торговцев в дорогих одеждах. Но Веньятта – это не только надменные лорды и богатые дворцы, скрывающие за ярким фасадом грязь, нищету и мрак, словно безобразное лицо под карнавальной маской. Веньятта – это еще и тихая жизнь простых людей, которые, может быть, любят розы или радуются солнцу. Ваша неприязнь мешает вам увидеть все краски города – его настоящие цвета, его истинный облик. Его душу.
Я осеклась, почувствовав взгляд Паука. Он смотрел на меня с каким-то странным выражением лица, и я поспешила пройти в дом, чтобы скрыть смущение, вспыхнувшее в душе от моего внезапного порыва откровенности и последовавшего пристального внимания главного дознавателя.

* * *

Щелчок пальцев – и в небольшой прихожей вспыхнули масляные светильники. Для наследника рода Эркьяни главный дознаватель действительно выбрал себе довольно скромное жилье. Узкий коридор заканчивался крутой внутренней лестницей, уводящей на верхние этажи дома, слева от входа темнел дверной проем, ведущий, по всей видимости, в столовую или гостиную. Пристроив плащ на вешалку у двери рядом со стойкой для зонтов, Паук, не говоря ни слова, прошел внутрь.
Я растерянно застыла у стены. Хотел ли главный дознаватель, чтобы я последовала за ним? Или же разумнее было оставаться здесь, дожидаясь его возвращения, вероятно, с наручниками? Как поступали с заключенными те законники, которым не удавалось вернуть своих подотчетных на ночь в тюрьму, я не знала.
В боковых комнатах зажегся свет. Из глубины дома донеслись странные, чуть приглушенные расстоянием звуки. Что-то звенело, стучало и хлопало, заставляя меня нервно стискивать ткань платья и сильнее вжиматься в стену.
– Я отпустил помощницу по хозяйству на ночь, – послышался из глубины дома глухой голос Паука. Он ненадолго показался в дверном проеме и окинул меня с головы до ног быстрым взглядом. – Но это платье, насколько я понимаю, горничной не требует.
Я кивнула. Внутри тугой спиралью свернулся страх.
Он нарушал правила. Главный дознаватель успел снять форменный китель и небрежно закатать до локтей рукава белоснежной рубашки, обнажая руки. Верхние пуговицы были расстегнуты, и взгляд почти против воли скользнул по широкой груди Паука, где на цепочке покачивался сделанный мной артефакт.
Мне показалось, он это заметил. Я поспешила отвернуться, чувствуя, как к щекам приливает кровь.
– Ужин готов, – коротко бросил он и вновь скрылся в гостиной. На этот раз я решила пойти следом.
Посреди небольшой, уютно обставленной комнаты был сервирован стол на две персоны. Корзинка с хлебом, накрытая расшитым полотенцем, ровный ряд одинаковых баночек со специями, пузатый кувшин оливкового масла, бутылка вина. Два стула с высокими спинками были расставлены друг напротив друга, и возле каждого на столе стояло накрытое серебряной крышкой блюдо.
Вероятно, помощница, работавшая в доме главного дознавателя, оставила для него поздний ужин. По крайней мере, мне хотелось так думать, даже несмотря на то что тарелок было две, потому как представить себе Паука, занимавшегося сервировкой стола, да еще и подготовившего для меня отдельную порцию, было… слишком странно. Это слишком не вписывалось в образ холодного законника, аристократа из старейшего семейства, который я нарисовала в своей голове.
Я подождала, пока главный дознаватель сядет, и заняла второе место. Увидев на серебряной крышке встроенный кристалл, отвечавший за подогрев блюда, я потянулась было активировать его, решив, что главный дознаватель хочет, чтобы я заменила довольно рано отпущенную помощницу по хозяйству, но Паук опередил меня. Перегнувшись через стол, одним резким движением он успел накрыть крышку ладонью, и я поспешно одернула руку. Пусть я и была в перчатках, вид смуглой, неосмотрительно обнаженной в присутствии менталиста кожи приводил меня в смятение и заставлял почти интуитивно быть особенно осторожной.
Здесь, в пустом доме, где не было, подобно тюрьме или исследовательскому центру Бьянкини, специальной защиты, я совершенно не понимала, как Паук мог оставаться настолько беспечным, настолько спокойным рядом с преступницей, осужденной за использование ментальной магии. Мне ничего не стоило незаметно стянуть перчатку, а после накрыть его руку ладонью, сжать сильные длинные пальцы, посылая мысленный приказ. Я могла подойти к нему сзади, пока он возился с приборами, прикоснуться к обнаженной шее над воротничком-стойкой. Или остановить его тогда, на пороге гостиной, скользнуть пальцами за отворот расстегнутой рубашки…
«Отступись. Отпусти. Помоги мне».
Стиснув зубы, я сцепила в замок пальцы сложенных на коленях рук. Мысли, предательские, искушающие, не давали покоя. Мне хотелось бежать. Мне хотелось прикоснуться к Пауку, последовать зову магии…
Черная энергия сорвалась с рук главного дознавателя, активируя кристалл, и под серебряной крышкой прокатилась волна жара. Выждав несколько секунд, Паук открыл блюдо и опустился обратно на свое место.
От запаха пряного риса и морепродуктов после целого дня без еды аппетит, вопреки всем переживаниям, разыгрался не на шутку. Темные мидии, сиреневые осьминоги размером с мелкую монетку, нежно-белые кольца кальмаров и кусочки рыбного филе щедро наполняли тарелку, увенчанную веточкой свежего базилика. Это было куда лучше бурой каши, которой кормили в тюрьме, и даже сейчас, когда со сменой главного дознавателя рацион заключенных стал более разнообразен, никто из нас даже не помышлял о такой роскоши. За восемь лет я, кажется, уже отвыкла от привычных для первых семей блюд.
Некоторое время мы ели в молчании.
– Что-то не сходится, – внезапно произнес главный дознаватель, откладывая приборы в сторону. – Не складывается в цельную картину. Три случая восемь лет назад, через пять лет – еще три и теперь снова… Я все больше склоняюсь к выводу, что убийца не уроженец Веньятты. Иначе зачем было так долго выжидать? И, главное, чего?
– Два, – поправила я. – Два убийства восемь лет назад.
– Одна жертва выжила. – Поймав мой непонимающий взгляд, он уточнил: – Ты.
Этого следовало ожидать – я сразу поняла, что там, в архиве, Паук не удовлетворился моим ответом.
– Господин главный дознаватель, я же сказала, что мой… случай не имеет отношения к делу.
– Я услышал. Но одна из девушек была задушена. И ты… тебя…
Я стиснула зубы.
– Я не жертва, господин главный дознаватель. Я преступница, которую суд признал виновной в совершенном убийстве и определил отбывать наказание в исследовательском центре Бьянкини.
– Действительно, – хмыкнул Паук. – Было бы невероятно расточительно со стороны отдела магического контроля упустить такую возможность получить бесплатный источник артефактов. Уверен, судье не пришлось особенно напрягаться, решая твою судьбу. Первая леди земель Веньятты сама плывет в жадные руки. Как тут откажешься?
Я покачала головой.
– Что? – Паук подался ближе, наклонился ко мне. – Ты достаточно сообразительна, чтобы осознавать, что все это неспроста. И понимать, что те, кто должен был вступиться за тебя, предпочли остаться в стороне. А вот почему? Где был гордый лорд Бальдасарре Астерио, когда его старшую дочь, наследницу рода, осудили на пожизненное заключение?
Горло сдавило. Слова главного дознавателя, прямые и жесткие, всколыхнули внутри волну застарелой обиды. Лорд Астерио, отец… где же и вправду был он, когда я сидела в холодной и сырой камере, каждую минуту ожидая неминуемой казни?
– Семья тебя бросила. Это обидно и больно, и я прекрасно это понимаю. Но нет ничего дурного в том, чтобы пытаться самой добиться справедливости. Признай, ты же хотела, чтобы я занялся этим делом, потому что надеялась найти доказательства собственной невиновности? – Он наклонился еще ближе, почти перегнулся через стол. – Ты можешь быть откровенна. Со мной. Я не отмахнусь от твоих слов, не закрою глаза на правду. Я никогда не отвернусь от тебя.
Его голос звучал вкрадчиво, а в желто-карих глазах застыло странное предвкушение. Паук словно бы ожидал от меня чего-то – доверия или, быть может, откровенности. Полагал ли он, что я должна была броситься ему на шею, разразившись слезами, и умолять о помощи, обещая сделать взамен все, что только пожелает главный дознаватель?
Я прикусила губу почти до крови. Нет уж, довольно глупых и бессмысленных надежд. Я выжила в тюрьме только потому, что поверила – прошлое не вернуть, к прошлому не вернуться.
– Вы правы, – тихо сказала я, – я хочу справедливости. Но не для себя, а для тех, кто был ложно обвинен в преступлениях, совершенных под чужим влиянием. Ментальная магия не так проста, какой ее пытаются сделать те, для кого она невидима и неосязаема. И тот, кого вынудили совершить убийство, тоже жертва. Жертва, судьба которой не волнует никого. И в особенности тех, кто должен представлять в наших землях закон и справедливость.
Паук фыркнул, отмахиваясь от моих слов. Было ясно, что он ждал совсем другого ответа. Подавив волну злости, всколыхнувшуюся внутри при виде безразличия главного дознавателя к судьбам заключенных, не носивших в прошлом громкого титула и не способных отплатить за проявленную к ним доброту, я опустила взгляд на блюдо с рисом и неохотно вернулась к ужину. Со стороны Паука не раздавалось ни звука, но я кожей чувствовала на себе его пристальный тяжелый взгляд.
Над столом повисло тягостное молчание.
– Я налью вина, – наконец произнес Паук, взяв со стола бутылку речьотти, дорогого веньяттского вина оттенка спелого нежно-зеленого винограда. – Выпей со мной.
Он слегка отсалютовал мне бокалом и сделал небольшой глоток.
– Знаешь, в наших краях говорят, чтобы что-то понять, надо попробовать это на вкус. – Он посмотрел на меня долгим взглядом и медленно провел языком по губам. – Я давно хочу… понять… земли Веньятты. Пытаюсь… понять, но что-то мне не дается, ускользает от моего понимания. Оттенок вкуса, какая-то тонкая нотка, без которой невозможно ощутить общую гармонию. Помоги мне… понять.
Под его пристальным взглядом я поднесла бокал к губам и отпила. Вино. Сколько же лет я не ощущала на языке его легкую приятную кислинку.
– Так ты мне поможешь?
– Да, господин главный дознаватель. Что вам требуется?
Он сделал большой глоток, глядя мне в глаза.
– Отбросим формальности. – В его голосе послышалось странное напряжение. – Зачем они сейчас?
Я нахмурилась, не понимая, чего же он хочет. Потемневший взгляд Паука заставлял меня зябко ежиться. Я медленно отставила в сторону бокал и произнесла как можно более осторожно:
– Хорошо, лорд Эркьяни.
– Лорд Эркьяни?
Паук замер. Длинные пальцы сжались на ножке бокала с такой силой, что простой, не закаленный магией хрусталь точно бы треснул. Я ощутила, как всколыхнулась черная энергия, готовая в любой момент вырваться на свободу, захлестнуть меня, почти беспомощную перед его бешеным напором.
Рвано выдохнув, я вжалась в спинку стула в отчаянной попытке спрятаться от главного дознавателя.
– Ты же поняла, о чем я, – отрывисто и хрипло бросил он. – Ты же понимаешь… Да?
Я застыла. Паук неотрывно смотрел на меня. С каждым мгновением моего промедления его лицо мрачнело, и я все острее ощущала леденящие щупальца приближающегося шторма. Внутри все сжалось нервным спазмом, к горлу подступила тошнота.
– Мы равны. Эркьяни, Астерио… Наследники первых семей, потомки древних родов, в чьей крови течет сильная магия. Все эти формальности… они лишние между нами, ведь так? Разве ты не называла сыновей лорда Меньяри по именам, как равных?
– Мы были знакомы с Аурелио и Витторио с детства… – начала я, но внезапно вспыхнувшая в голове тревожная мысль заставила меня умолкнуть на полуслове.
Паук знал меня.
Его слова, его поведение – все свидетельствовало об одном. Он прекрасно помнил леди Янитту Астерио и узнал в ту же секунду, как переступил порог рабочей комнаты в исследовательском центре Бьянкини. Я внутренне содрогнулась. Неосторожно обратившись к нему по имени – точнее, вычислив, почти угадав его принадлежность к роду Эркьяни, – я заставила Паука поверить, что тоже помню, тоже знаю его.
Но это было не так.
– Мне кажется, – как можно более осторожно произнесла я, – учитывая наше с вами положение, это не совсем приемлемо. Лорд Эркьяни, мы…
Он выпрямился столь резко, что стул за его спиной покачнулся и с грохотом опрокинулся. Через распахнутый ворот рубашки золотистой искрой сверкнул артефакт с заключенным в янтарь пауком. Главный дознаватель потянулся к нему, с силой стиснул камень в руке до побелевших костяшек пальцев. Затрещала, сминаясь, драгоценная оправа, цепочка разорвалась, тонкой змейкой соскользнув на пол. Но Паук этого даже не заметил.
– Лорд Эркьяни из Ниаретта, – почти выплюнул он. Лицо его исказилось от отвращения. – Действительно. Вы, северяне, великие Астерио, надменные и гордые, привыкли считать других ниже себя. Привыкли к всеобщему преклонению и восхищению. Привыкли думать, что вся Иллирия ниже вас.
Темная энергия взметнулась внутри него штормовой волной, но, прежде чем хоть капле удалось прорваться наружу, Паук развернулся и торопливо вышел. Заскрипели половицы.
Я сидела, опустив голову, боясь даже пошевелиться, чтобы не спровоцировать главного дознавателя неосторожным движением. Южная магия была опасна – я не забывала этого ни на секунду.
Отчего-то Паук вдруг решил вернуться. Я услышала приближавшиеся шаги, затихшие у самой двери. Не заходя в гостиную, он произнес в пустоту:
– Твоя спальня… – Главный дознаватель осекся и тут же ехидно поправился: – О, прошу прощения, миледи, ваша. Ваши королевские покои на третьем этаже. Правая дверь. Левая – моя.
Не дожидаясь моей реакции, он ушел.

* * *

Я сидела за опустевшим столом и ковыряла вилкой в остывшем ужине. После ухода Паука есть совершенно расхотелось. Я прислушивалась к шагам наверху, ожидая, когда все затихнет и энергетический шторм, который я ощущала даже сквозь перекрытия, немного уляжется. Мне не хотелось попадаться Пауку на глаза, когда он был в таком состоянии.
Я понимала, чем была вызвана эта внезапная вспышка ярости. Похоже, главный дознаватель решил сблизиться со мной, и, если бы я действительно все еще оставалась леди Астерио, я сочла бы его желание естественным, хоть и несколько поспешным. Он мог бы искать новых торговых контрактов или пытаться упрочить политическое положение Ниаретта. Как наследница лорда земель я могла бы стать для него выгодной союзницей. Вот только я давно уже не была леди Астерио.
Заключенная номер семь не имела влияния и власти. Единственное, что Паук мог получить – красивую бесправную игрушку для постельных утех. Непристойные намеки, сквозившие в словах коменданта, и смутные невысказанные опасения Бьерри явственно дали мне это понять. Мысль о том, что новый главный дознаватель Веньятты мог оказаться одним из тех безумцев, кто любит испытывать судьбу, принуждая к близости менталиста, вызвала у меня отвращение.
Чтобы хоть чем-нибудь занять руки, я отнесла грязную посуду на небольшую кухню, примыкавшую к гостиной, и сложила в раковину. Я не имела ни малейшего понятия, что следовало делать дальше, да и хозяйничать в чужом доме казалось неправильным. Рядом со стулом главного дознавателя обнаружился упавший медальон с погнутой оправой. Возле него на полу лежала цепочка. Я подняла тускло поблескивавший артефакт и аккуратно положила на стол.
Шагов Паука больше не было слышно. Стараясь издавать как можно меньше шума, я медленно поднялась в жилую часть дома. Крутая деревянная лестница оканчивалась небольшой площадкой, на которую выходили две двери. Из-под левой пробивался тоненький лучик света. Чуть поколебавшись, я повернула ручку правой двери, отчаянно надеясь не увидеть там главного дознавателя. Но, к счастью, комната, оказавшаяся гостевой спальней, была пуста.
Небольшая, но очень уютная, она понравилась мне с первого взгляда. Здесь не было ничего лишнего: кровать, шкаф, небольшой столик с принадлежностями для умывания. За раздвинутыми портьерами угадывалась узкая остекленная дверь, выходившая на балкон, откуда открывался завораживающий вид на ночной канал и безлюдную набережную.
Я зажгла оставленные на прикроватном столике свечи и остатками магии подогрела воду в кувшине, чтобы ополоснуть лицо и руки. Приоткрыла балконную дверь, впуская в комнату свежий ночной воздух. Удобная высокая кровать со стопкой подушек, белевших в полумраке, манила, притягивая взгляд. Хотелось стянуть опостылевшее платье из грубой ткани, нижнюю сорочку и чулки, чтобы всем телом ощутить свежесть простыней и мягкость перин. Но я не могла. Осталось лишь зарыться лицом в подушку, вдохнуть давно забытый запах чистоты и тихо застонать от удовольствия.
За стенкой что-то глухо упало. Я вздрогнула, ожидая появления Паука, но в маленьком коридорчике, куда выходили двери обеих комнат, было тихо.
Снаружи, почти под самыми окнами, покачивались, чуть поскрипывая, привязанные лодочки. Фонари вдоль улицы на противоположной стороне узкого канала, отраженные в воде, отбрасывали на потолок комнаты желтые блики. Тишина, ничем не нарушаемая, окутывала, успокаивала.
Я пропустила момент, когда тьма, паутинкой замершая по углам спальни, нахлынула волной, погружая меня в странный беспокойный сон.
Отблески уличного света на потолке стали бликами, пляшущими на гладкой поверхности сине-голубой плитки. Под ногами разлилась вода – беспокойно плещущаяся, маняще теплая. Тени легли на изразцовые стены растительным узором. Ароматный пар, поднимавшийся от облицованной мрамором купальни, клубился под низкими сводами.
Неведомая сила потянула меня вперед, наполнив непреодолимым желанием как можно скорее окунуться, ощутить, как тепло обнимает тело, успокаивая, расслабляя. Шпильки, торопливо вынутые из сложной прически, со звоном запрыгали по мраморному полу. Волосы тяжелой волной рассыпались по спине и плечам. Приподняв подол тонкой ночной сорочки, я наклонилась, скатывая сначала один ажурный чулок, затем другой.
Голая ступня коснулась теплой мраморной ступеньки, полускрытой водой. Я медленно опустилась в купальню, и пар с дурманящим цветочным запахом окутывал меня. Сорочка – единственное, что осталось на мне, – намокла, обрисовав изгибы тела.
Я вдохнула ароматный пар полной грудью – и вдруг замерла испуганной ланью.
Он подошел со спины – невидимый, не замеченный мною прежде. Коснулся меня, застывшей в тревожном предвкушении, скользнул пальцами от основания шеи вдоль позвоночника до самой кромки воды, до едва прикрытых тонкой тканью бедер. Легко, почти невесомо, но каждое прикосновение сладкой дрожью отдавалось в моем теле.
Он властно развернул меня к себе. Полускрытый темной дымкой сна, незнакомый и бесконечно знакомый одновременно, он отвел светлую прядь волос с моего лица, чуть погладив нежную кожу за ухом. Подушечкой большого пальца очертил контур моих губ. Качнулся вперед, словно хотел поцеловать.
Что-то темное, первобытно-голодное всколыхнулось внутри него, когда его взгляд опустился ниже, остановился на моей сорочке, полупрозрачной от воды, на просвечивающих сквозь тонкую ткань затвердевших сосках. И рука последовала за взглядом – по подбородку, по шее, чуть коснувшись выступающих ключиц, ворота сорочки…
– Попр-робовать на вкус-с. – Реальность мешалась со сном, хрипловатый голос отдавался внизу живота приятным спазмом, а губы…
Губы сминали влажную ткань, сжимали вишенку соска. Язык, невесомо-легкий, то обводил самый контур, едва касаясь, то нажимал, надавливал сильнее, и я не могла сдерживать рвущиеся наружу жаркие стоны.
– На вкус-с. – Укус, короткий, но чувствительный, пронзил тело сладкой вспышкой.
Непристойность происходящего, его неясность, смутность – все это толкало на самую грань, где любое прикосновение, любое движение ощущалось острее, ярче. Нас окутывал пар, очертания купальни расплывались перед глазами, и дыхание стало неглубоким, прерывистым, хриплым. Тело, казалось, плавилось от жара, рождавшегося под его ладонями.
Я разомкнула губы, подалась вперед, словно хотела выдохнуть его имя…
Он провел пальцами по моим выступающим ключицам, вдоль выреза сорочки, сжал края ворота. Не выдержав резкого, нетерпеливого рывка, ткань треснула. Сорочка распалась на две части, оставив меня совершенно раскрытой для жадного взгляда.
Уязвимой.
Прекрасной.
Его.
Тьма мешалась со светом в его голодной душе. Чувства, почти физически ощутимые и до невозможности противоречивые, сплетались в причудливый клубок, где уже невозможно было отделить одно от другого. Он жаждал поглотить меня – и вознести на самую вершину.
Тьма вспыхнула ярче, когда он подхватил меня, усаживая на край купальни, и опустился передо мной на колени, слизал капельки воды с моего живота. Когда позволил языку скользнуть еще ниже. Когда я позволила это…
Тихий стон эхом отразился от темных сводов купальни.
– Яни…

* * *

– Ты ничего не понимаешь! – Громкий женский крик ржавым гвоздем ввинтился в тяжелую голову. – Ты совершенно не понимаешь, что я чувствую!
Глухо застонав, я перевернулась на спину. Сон, отравленный чужим видением, слишком реальным, слишком подробным и бесстыдным, не принес желанного отдыха и облегчения. Нижняя сорочка была влажной от пота, прикосновения грубой ткани к коже, слишком чувствительной после пробуждения, вызывали неприятную дрожь, и в голову против воли лезли совершенно другие касания. Внизу живота пульсировал тугой жаркий узел, и я плотно свела ноги, чтобы унять непривычное желание, и нервно оправила смявшееся за ночь платье.
И, как назло, неизвестной паре пришло в голову бурно выяснять отношения настолько громко.
– Ты должен меня выслушать! – взвизгнула незнакомка. – После всего, что между нами было… неужели я совсем ничего для тебя не значу?
Морщась от головной боли, я неохотно поднялась с постели и, зябко поежившись, вышла на балкон. Ссорящаяся пара отыскалась сразу же – на противоположном берегу канала прямо напротив моего окна. Женщина стояла лицом ко мне, мужчина – спиной. Нас разделяло едва ли более десяти метров, но незнакомка, увлеченная разговором, даже не заметила появления невольной зрительницы.
Одного взгляда хватило, чтобы понять, что оба – и женщина и мужчина – принадлежали к первому сословию: одежда, сшитая под заказ, дорогие ткани, изысканная отделка. На маленькой шляпке, украшавшей голову леди, блестели драгоценные кристаллы, в ложбинке между грудями покоился крупный артефакт в золотой оправе. Ее темноволосый спутник был одет в куда менее броский черный сюртук с единственным ярким пятном изумрудно-зеленого шейного платка. Отчего-то его широкая спина показалась мне смутно знакомой, хотя с такого расстояния я не поручилась бы наверняка. Я инстинктивно потянулась к мужчине энергией, чтобы точно узнать, кто же он, но остановила себя. Не хотелось, чтобы пара поняла, что я за ними наблюдаю.
Женщина опустила лицо в ладони и громко зарыдала. Мужчина продолжал стоять неподвижно, сложив руки на груди. Казалось, страдания спутницы нисколько его не трогали.
– За что ты так со мной? – хрипло спросила леди, уязвленная, верно, его равнодушием. – Ты же знаешь: мое сердце бьется лишь для тебя. Ты, только ты, та искра, которая делает меня живой.
Он что-то тихо ответил – я не расслышала слов, но женщина разрыдалась еще горше. Не отнимая рук от лица, она сгорбилась и рухнула коленями прямо на каменную мостовую.
Я чувствовала себя зрителем в первом ряду зала на плохо поставленной пьесе. Во всем происходящем чувствовалась какая-то нарочитость, неестественность. Тон голоса женщины, пронзительно-громкий, слова, будто сошедшие со страниц дамских романчиков, картинные жесты, подчеркнутое равнодушие мужчины… они оба были точно марионетки, которых дергал за тонкие ниточки скрытый в тени кукловод.
Я огляделась по сторонам и не увидела ни одного открытого окна. Ни единой тени не промелькнуло за закрытыми ставнями. Казалось, несмотря на громкие рыдания леди, я была единственной, кого в столь ранний час привлекла эта странная пара.
Мужчина подошел к плачущей женщине и коснулся ее плеча. Она посмотрела на него с отчаянной мольбой, но тот даже не повернул головы. Я увидела, как его пальцы медленно скользнули по шелковой ткани рукава ее платья. Не проронив ни слова, незнакомец ушел. Леди и я проводили мужчину взглядами, пока тот не скрылся в глубине улицы.
Незнакомка медленно поднялась на ноги и, пошатываясь, побрела в противоположную сторону, к узкому мостику, ведущему в старую часть города. Минута – и она исчезла в одном из темных переулков большой Веньятты.
Грудь сдавило от внезапно нахлынувшей тревоги. Мне вдруг показалось, будто кто-то все это время наблюдал за мной, и я отшатнулась в глубину комнаты, прячась за плотной портьерой.
Отшатнулась – и всей спиной врезалась в жесткое тело Паука.
Сильные руки крепко обхватили мои предплечья и властно развернули меня – так, что я почти уткнулась носом в обнаженную грудь главного дознавателя.
– Не слишком ли холодно, чтобы держать балкон открытым? – В его голосе промелькнуло легкое недовольство, словно бы именно я, а не крики незнакомых лорда и леди подняли его столь рано.
– Мне захотелось подышать свежим воздухом, – ответила я, вырываясь из его рук.
Паук разжал пальцы, позволяя мне отступить. В расстегнутой рубашке, с растрепанными после сна волосами, он показался мне каким-то иным, более мягким, словно бы даже домашним. Я опустила глаза, не желая встречаться с ним взглядом.
– Все в порядке?
– Да.
Я ощутила его осторожное энергетическое прикосновение и испуганно замерла.
– Ты нервничаешь, – прищурился Паук. – Беспокоишься.
– Все в порядке, господин главный дознаватель, – упрямо повторила я. – Мне просто… приснился дурной сон.
Воспоминания нахлынули внезапно, вызывая в сознании совсем не те безопасные образы, которые следовало бы иметь в голове в присутствии главного дознавателя. Хорошо, что Паук не был менталистом. Иначе…
Я почувствовала, что неудержимо краснею, и поспешно отвернулась.
– Дурной сон, значит, – произнес главный дознаватель, но всплеска раздражения я не почувствовала. Казалось, он откровенно забавлялся. – Ну, как скажешь, как скажешь.

* * *

Удивительно, но моя вчерашняя пылкая речь на крыльце дома отчего-то запомнилась Пауку, и он привел меня завтракать в ту самую пекарню, куда много лет назад зашли мы с сестрой, чтобы взять сдобу для пикника. На свежий воздух вынесли круглый столик, поставили блюдо со сладкими булочками-корнетто, только что вынутыми из печи, и крохотные чашечки с крепким ароматным кофе. Этот маленький глоток свободного воздуха, несколько минут, взятых взаймы у прежней жизни, немного взбодрили меня после ночных кошмаров и утреннего происшествия. Главный дознаватель тоже был на удивление спокоен. Ничего не напоминало о его вечерней вспышке гнева.
Чинторьерро уже ждал нас у причала. Он коротко сообщил Пауку, что к рассвету шторм немного улегся и теперь стало возможным добраться до Бьянкини. Я молча села в лодку, главный дознаватель устроился рядом.
Сегодня холодный ветер разогнал утренний туман, но переменчивая весенняя погода не стала от этого лучше. Я куталась в плащ, подняв воротник как можно выше в попытке защититься от пронизывающего ветра. Гребец хмуро поглядывал на белые гребни волн, изрезавшие Большой канал. Один Паук сидел прямой, точно натянутая струна, и, казалось, не обращал внимания на непогоду.
У Северных ворот было, как всегда, многолюдно. Наш чинторро встроился в вереницу лодочек, ожидавших возможность покинуть город. Кричали чайки, гудела шумная портовая пристань, раздавались магически усиленные голоса смотрящих на башнях. Я каждой клеточкой тела впитывала эту суету последних минут в Веньятте, понимая, что мне не скоро еще выдастся возможность вновь оказаться здесь.
Внезапно чинторьерро замер. Его натренированный слух разобрал что-то в мешанине криков и посторонних звуков. Паук нахмурился, глядя на гребца. Дурное предчувствие сдавило горло болезненным спазмом.
– Господин главный дознаватель, вас спрашивают на берегу, – отрывисто произнес чинторьерро, продолжая вслушиваться в чей-то неразличимый для меня голос. – Говорят, дело срочное.
– Поворачивай, – кивнул Паук.
Мужчина уверенно направил черную лодку к берегу. И действительно, у самой кромки воды вдоль причала беспокойно прохаживался посыльный в форме служащего отдела магического контроля с сумкой через плечо. Он казался взволнованным, пальцы его нервно теребили края сумки. Заметив, что мы приближаемся, он замахал руками, привлекая внимание.
Чинторро мягко коснулся столба, и Паук, не дожидаясь, пока гребец пришвартует лодку, перемахнул на деревянный причал. Законник бросился к нему и затараторил, от волнения проглатывая слова:
– Господин главный дознаватель, произошло новое убийство. Из канала выловили труп, старший дознаватель Лекко утверждает, что это леди Марисса Альмецци. На ней остаточные следы ментальной магии и явные признаки удушения. Господин Лекко ожидает судебного лекаря для проведения вскрытия, а мне было поручено отыскать вас. Я уж было подумал, что придется за вами в центр плыть, но…
Паук оглянулся на меня. Во взгляде его читался немой вопрос.
Не окажется ли леди Марисса очередной жертвой таинственного менталиста?
– У меня лодка неподалеку, и я готов отвезти заключенную в тюрьму, чтобы не задерживать вас, – торопливо добавил законник.
Главный дознаватель мотнул головой:
– Нет. Она отправится с нами.

* * *

Когда в отдалении показались знакомые черепичные крыши и белевший на фоне хмурого неба силуэт старой дозорной башни, я уже знала, что мы увидим.
Часть набережной вдоль канала была оцеплена законниками. При виде высокой фигуры главного дознавателя, затянутой в черную форму, они расступились, давая нам беспрепятственно пройти к месту, где была обнаружена убитая женщина.
Над телом, выловленным из воды, склонились трое законников из отдела магического контроля, закрывая большую часть обзора своими спинами. Один из них – скорее всего, старший дознаватель Лекко – поднялся, приветствуя главного дознавателя. Я бросила короткий взгляд в сторону тела и успела разглядеть рваный цветастый подол и бледную лодыжку в полупрозрачном чулке.
Такое же платье было на женщине, которую я видела сегодня утром под окнами своей временной спальни.
Возможно, я была последним человеком, кто видел ее живой.
Мне нужно было убедиться, что это действительно та самая леди, но стоило лишь сделать шаг вперед, как передо мной встал Паук. Взгляд его был мрачен.
– Господин главный дознаватель…
– Твоя помощь не требуется, – отрезал он.
Отстранив меня, Паук, сопровождаемый старшим дознавателем, подошел к телу.
– Женщину нашел в канале чинторьерро, – сухо отчитался Лекко. – Мы уже допросили его. Он не знает, откуда принесло тело. На шее убитой обнаружены следы – скорее всего, ее задушили, а после сбросили в канал. Мы ожидаем судебного лекаря для установления времени смерти и уточнения деталей. Кроме этого, определители указывают на ментальный след, причем достаточно яркий. Воздействие было оказано не более нескольких часов назад.
Они зашептались вполголоса, обсуждая детали дела. Слух выхватывал обрывки разговора: «лодка», «течение», «предполагаемое место падения в воду», «нет свидетелей». Я вытягивала шею, стараясь разглядеть хоть что-нибудь за широкими спинами законников, но с того места, где я стояла, было невозможно ничего разобрать.
Медленно и осторожно, стараясь не привлекать внимания, я приблизилась к телу леди Мариссы. Словно почувствовав это, Паук обернулся и недовольно покачал головой, но я не стала останавливаться. Главный дознаватель поджал губы, но не произнес ни слова.
Увидев платье заключенной с предупреждающими нашивками и толстые перчатки, законники расступились, давая мне место. Паук тоже обошел тело и замер с противоположной стороны.
Сомнений не осталось. Передо мной была незнакомка, лишь недавно брошенная своим жестоким возлюбленным. Брошенная… и вот теперь выловленная.
Ее едва можно было узнать. Острый конец торонна насквозь пробил кость со стороны правой щеки, выдрав кусок кожи и часть волос и превратив некогда прекрасное лицо в уродливую полумаску из бурой крови, плоти, ила и слипшихся волос. Губы побелели, кожа приобрела гнилостно-серый оттенок. Шляпка потерялась где-то в воде, медальон с артефактом соскользнул вбок, грязь облепила тело. На шее краснела широкая неровная полоса. В первый момент мне показалось, что леди Мариссу задушили ее же собственным медальоном, но след мало напоминал узор от тонкой цепочки.
За спиной зашевелились, заволновались законники из оцепления. Несколько мгновений спустя рядом присел на корточки ирениец, мой сосед по тюремному блоку. Увидев меня, он хитро прищурился и молча указал взглядом в сторону главного дознавателя. Уголки губ лекаря дрогнули в легкой улыбке. Без сомнения, он знал, что я не ночевала в Бьянкини, и мог догадаться, что сюда я прибыла вместе с Пауком.
Поставив на мостовую тяжелую сумку с зельями, ирениец склонился над телом. Тонкие узловатые пальцы порхали, ощупывая краснеющий след, оглаживая запястья убитой женщины, оттопыривая бледные губы, проверяя края рваной раны. Наконец он выпрямился.
– Тело пробыло в воде не больше часа, – сообщил он главному дознавателю. Тот кивнул. – Рана на лице, предположительно от удара багром или острым концом торонна, получена уже после смерти, так что к убийству отношения не имеет. Однако леди не утопили. – Он нахмурился, еще раз проведя пальцем по шее леди Мариссы. – Смерть наступила от удушья. Судя по характеру и толщине следа, была использована какая-то ткань – шарф, галстук, шейный платок. Думаю, это случилось два-три часа назад.
– Полтора, – вырвалось у меня. Главный дознаватель, Лекко и ирениец обернулись ко мне. Лекарь удивленно вскинул бровь. Лицо Паука осталось бесстрастным, но на энергетическом уровне я легко ощутила его нарастающую ярость. И упрямо продолжила: – Полтора часа, может быть, час. Я уверена, два часа назад она еще была жива.
– Откуда ты знаешь? – спросил Паук, глядя мне прямо в глаза.
Вздохнув, я рассказала об утреннем происшествии и странной паре, чья ссора выглядела столь искусственно, что сейчас я нисколько не удивилась найденному на теле следу ментальной энергии.
Главный дознаватель дослушал до конца, не перебивая. После он подозвал старшего дознавателя Лекко и отдал короткое распоряжение осмотреть набережную и переулки, которые я упомянула. Тот передал приказ подчиненным, и несколько законников спешно покинули место оцепления.
Рядом с телом убитой леди Мариссы остались я, ирениец и Паук.
Мой рассказ заставил лекаря задуматься. Пробормотав себе под нос что-то неразборчивое на иренийском, он потянулся к сумке и извлек один из флаконов с зельем. Тягучая зеленая капля упала на поврежденную кожу убитой, и жидкость зашипела, покрывая рану белой пеной. Мельком оценив результат, ирениец потянулся за скальпелем и, сделав надрез на запястье мертвой женщины, выдавил несколько капель густой крови в крохотную пробирку и приступил к исследованию.
– Дурной сон, да? – ядовито поинтересовался Паук. – Просто дурной сон?
Я пожала плечами. Два часа назад у меня не было причин считать подсмотренную сцену чем-то действительно заслуживающим внимания главного дознавателя, а лишний раз заговаривать с ним после вчерашнего не хотелось.
Раздраженно фыркнув, Паук отвернулся.
– Янитта права, – отложив в сторону пробирки, нарушил молчание ирениец. – Все произошло приблизительно полтора часа назад. Более того, кровь слишком разжижена. Возможно, когда она упала в воду, она все-таки была еще жива. И, – он обвел взглядом нас с Пауком, – убитая была беременна. Третий или четвертый месяц.
– Внебрачный ребенок? Обманутая любовница? – предположил главный дознаватель и сам же покачал головой. Простой и понятный мотив мало вписывался в составленный нами образ менталиста-убийцы, не первый год орудовавшего в Веньятте.
Ирениец потянулся к шнуровке платья, чтобы продолжить анализ. Неожиданно его пальцы замерли над телом женщины. Он осторожно подцепил мокрые края лифа и оголил высокую грудь с крохотными съежившимися темными сосками.
Лекарь сдавленно кашлянул, привлекая наше внимание. Я почувствовала, что мужчине было не по себе. Ирениец, видевший за годы работы немало убитых тел – изрубленных, разодранных, изъеденных червями и рыбами, – сейчас казался неподдельно взволнованным.
Изнутри плотный лиф оказался почти полностью пропитан кровью. Паук помог лекарю освободить женщину от верха платья, и нашим взглядам открылись множественные неглубокие порезы, рассекавшие грудь убитой. Порезы, складывавшиеся в четкие, явственно различимые слова.
«Мое сердце бьется для тебя».
– Это… – Ирениец сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь вновь обрести самообладание. – Надпись была сделана по живому.
Я провела затянутыми в перчатку пальцами по тонким буквам, и мокрый алый след, протянувшийся от порезов, словно перечеркнул страшную надпись. Незнакомка – леди Марисса – говорила своему спутнику именно эти слова: «Ты же знаешь: мое сердце бьется лишь для тебя». Мое сердце…
Мысль, чудовищная и безумная, внезапно вспыхнула в голове. Я обернулась к лекарю.
– Мастер, вы говорили, она умерла не более полутора часов назад и была еще жива, когда упала в холодную воду? – спросила я, стараясь сдержать охватившее меня волнение.
– Это так, – подтвердил ирениец. – Но какое…
Он вдруг осекся. Посмотрел на меня, на сцепленные в замок руки в толстых перчатках. Если бы жертва осталась жива, мне хватило бы нескольких секунд, чтобы считать ее последние воспоминания. Но благодаря холодной воде в канале, даже сейчас, через полтора часа после смерти, ее мозг сохранился практически нетронутым. По счастью, даже удар торонном, пробивший щеку, скорее всего, прошел наискось.
Странная надпись на груди убитой больше походила на призыв к действию, нежели на предсмертное послание, и это подстегнуло мой интерес. Если убийца сам оставлял подобную подсказку, нужно было сделать все возможное, чтобы увидеть, что именно он желал показать… мне. Отчего-то я не сомневалась, что неведомый менталист прекрасно знал, с кем имеет дело. Мог предсказать, что рядом с телом леди Мариссы окажется другой человек с ментальными способностями. Человек, способный к тому же собрать достаточное количество сырой магической энергии, чтобы запустить остановившееся сердце.
Похоже, представление, разыгранное передо мной сегодня утром, оказалось намного серьезнее и сложнее, чем я могла предположить.
Ирениец нахмурился, его пальцы, обхватившие скальпель, побелели. Я чувствовала: он понял, что я хотела сделать. Это было жестоко, трудно и имело не так много шансов на успех, но другого выбора у нас попросту не было.
– Да, – наконец сказал он. – Да, это возможно.
Паук непонимающе перевел взгляд с иренийца на меня. Я мысленно вздохнула, собираясь с силами. Объяснения не обещали быть легкими.
– Господин главный дознаватель, мне нужно ваше разрешение заново запустить сердце убитой.
В желто-карих глазах явственно читалось недоверие.
– Думаешь, что сможешь вернуть ее к жизни? – Паук поморщился, указывая на рваную рану. – Вот так, с дырой в черепе?
– Нет, – я покачала головой, – она в любом случае не выживет. Мне нужно оживить тело буквально на пару секунд, чтобы успеть отследить ментальный след и увидеть ее глазами убийцу.
Я не отводила от Паука спокойного взгляда, ожидая решения. Главный дознаватель посмотрел на меня со странным интересом.
– Как ты собираешься это сделать?
– Лучше всего подойдет энергетический разряд прямо в сердце, – тут же откликнулся ирениец. Он был собран: губы решительно сжаты, скальпель лежал в руке, словно продолжение пальцев. Лекарь прекрасно понимал, что на счету каждая минута. Еще немного – и эффект от резкого охлаждения пропадет, после чего провести процедуру станет уже невозможно. – Я вскрою грудную клетку, а Янитта запустит сердечные мышцы. После этого я постараюсь поддерживать в теле жизнь достаточно долго, чтобы можно было считать последние воспоминания убитой леди.
– Хорошо.
Я потянулась к перчаткам, но замерла, не желая лишний раз провоцировать законников. Взгляды мужчин, окружавших нас, пристальные, напряженные, жгли спину. Некоторые смотрели со страхом, другие – с недоверием. На пустынной набережной, далеко от защитных кристаллов Бьянкини, они, казалось, чувствовали себя слишком уязвимыми и боялись даже такой малости, как обнаженные руки менталиста.
– Мне нужно снять перчатки, – тихо произнесла я. – Можете попросить своих людей отойти?
Паук отдал короткую команду, но сам остался рядом со мной и иренийцем. Отстранив мои руки, уже занесенные для энергетического удара, он жестом велел мне пересесть ближе к голове жертвы.
– Считывай. Я сам запущу сердце.
Лекарь вовсю колдовал над телом: вкачал в кровь одно за другим несколько зелий, протер руки женщины и ее грудь с вырезанной надписью пахучим снадобьем, ощупал выпуклые ребра. Надавив скальпелем на бледную кожу, он сделал глубокий надрез.
Паук коснулся моего плеча.
– Можешь сделать так, чтобы и я это увидел? – вполголоса спросил он. – Может быть, нужно, – он подался чуть ближе, – прикоснуться к тебе? К запястью, к предплечью… к виску?
Я покачала головой, не отрывая взгляда от иренийца:
– Это невозможно.
Паук разочарованно убрал руку.
– После я создам для вас энергетическую проекцию. Но сейчас – нет. Господин главный дознаватель, приготовьтесь.
Лекарь погрузил обе руки в надрез. Мгновение – и Паук сделал то же самое, следуя молчаливому кивку иренийца. Я ощутила, как собирается вокруг него темная энергия, концентрируется на кончиках пальцев для точного направленного удара.
– Сейчас, – коротко бросил лекарь.
Мертвое тело выгнулось дугой.
Губы иренийца безмолвно шевелились, отсчитывая секунды.
– Еще.
Новый разряд невидимой молнии. Воздух вокруг нас затрещал от высвобожденной сырой магии.
– Еще. Еще.
Тук. Тук. В сомкнутых ладонях главного дознавателя слабо затрепыхалось, разгоняя накачанную зельями кровь по венам, сердце леди Мариссы.
Закрыв глаза, я сжала ее виски.

* * *

Темная вода канала сомкнулась над ее головой. Последние пузырьки воздуха поднимались вверх, и где-то там, на далекой, едва различимой набережной, покачивался в такт водной ряби размытый силуэт мужчины в черном, смотревшего, казалось, прямо на нее.
Она шла ко дну, и ни один мускул на ее теле не дрогнул, скованный ментальным приказом. Теперь я явственно ощущала его холодную серебристую энергию, связавшую безвольную марионетку с незримым кукловодом. Я потянула на себя тонкую нить, надеясь распутать ее, добраться до конца, но та оборвалась, истаяв в пальцах.
Мир потемнел. Сердце леди Мариссы билось все реже, скованное холодом. Мгновение-другое, и смерть окончательно завладеет ею.
Раньше.
Собрав силы, я двинулась глубже, ныряя в черный омут меркнущего разума. Память леди Мариссы, доживавшей украденные у смерти секунды, разрушалась, и даже самые последние воспоминания мелькали передо мной смутными нечеткими образами с пятнами темноты. Я перебирала их словно нити магического плетения, отсеивая лишнее, ненужное сейчас – детские воспоминания, улыбка, чей-то ласковый взгляд, обжигающие поцелуи, жилистое тело, нависшее сверху, сладострастные стоны. Наконец мое внимание привлекло яркое изумрудное свечение, и я потянулась к нему почти интуитивно и ухватилась, разворачивая в полноценную картину.
– Мое сердце бьется лишь для тебя, – вспыхнул в сознании ломкий, прерывающийся женский голос. – Ты та искра, что делает меня живой.
Она забилась, захлебнулась горестным криком. Мужчина стоял перед ней, недвижимый, но все, что она видела сквозь застилавшие глаза слезы, – это изумрудное пятно шелкового шейного платка на фоне темного расшитого камзола и гладковыбритый подбородок с тонкой полоской белого шрама. Леди Марисса не поднимала взгляда, как будто боялась увидеть в глазах своего спутника холодное равнодушие.
Равнодушие будущего убийцы.
Я старалась считать как можно больше, запомнить каждую деталь. Массивные перстни на пальцах левой руки – указательном, среднем, мизинце. Короткие ножны, чуть топорщившие край камзола. Вышивка по бортам, темные пуговицы – они могли бы оказаться гербовыми, но слезы мешали разглядеть точнее.
Не говоря ни слова, мужчина прошел мимо. Я ощутила его прикосновение к предплечью женщины, но передачи ментального приказа не произошло.
Ее воля была уже подчинена чьему-то приказу с самого начала разговора.
Стоя коленями на холодной брусчатке, она вслушивалась в удаляющийся перестук его каблуков. Когда последние звуки растворились в утренней тишине, леди Марисса тяжело поднялась и, пошатываясь, побрела в сторону канала. В душе ее была пустота – ни боли, ни страха, ни сопротивления.
Когда изумрудный шелк, на мгновение мелькнув перед глазами, охватил ее шею, она даже не поняла, что произошло. А затем…

* * *

Я моргнула, возвращаясь в реальность. Паук вытирал окровавленные руки взятым у иренийца платком. Лекарь стягивал темными нитками края разреза. Сердце леди Мариссы больше не билось. Она была мертва – на этот раз окончательно.
Главный дознаватель поднял на меня тяжелый взгляд.
– Удалось? – негромко спросил он.
Не тратя времени даром, я воссоздала энергетическую реплику прямо здесь, над телом леди Мариссы. Паук внимательно изучил перстни с накопительными кристаллами, крой камзола и шейный платок безликой фигуры, замершей в воздухе.
– Уроженец Ромилии, из высших лордов, – высказал он вслух то, что я и так уже поняла, побывав в воспоминаниях леди Мариссы. – Меньяри.
Меньяри. Короткое, резкое и болезненное, словно удар под дых, слово. Первая семья земель Ромилии. Семья, частью которой я должна была стать восемь лет назад.
Позади меня ахнул старший дознаватель Лекко. Дело становилось слишком серьезным, слишком опасным. Выдвинуть обвинения, да еще и основанные на единственной энергетической реплике, кому-то из членов первых семей было… немыслимо.
– Бумагу, – коротко распорядился Паук.
Один из законников поспешно зашарил в сумке и, не подходя к нам ближе расстояния вытянутой руки, протянул главному дознавателю чистый лист. Паук выжег энергетический оттиск призрачной фигуры и расписался поданным пером.
– На обратной стороне нужны подписи каждого из присутствующих. Обстоятельства дела не подлежат разглашению.
Лист пошел по рукам. Писали охотно: никому не хотелось брать на себя лишний риск и торопиться с оглаской. Последними были ирениец и я. Лекарь равнодушно оставил витиеватый росчерк. Натянув перчатки, я приняла перо из его рук и вдруг замерла под взглядом Паука.
– Тебе не обязательно, – сказал он.
Пожав плечами, я все же поставила подпись. Запястье с браслетом, отвечавшим за соблюдение магических клятв, на мгновение пронзило острой болью. Приказ главного дознавателя был получен и теперь обязателен для исполнения.
Я поднялась, расправляя юбку. От долгого сидения на корточках ноги затекли, мышцы неприятно покалывало. Главный дознаватель встал следом за мной.
– Когда закончите с телом и запишете показания лекаря, доставьте их мне, – обратился Паук к почтительно замершему рядом с нами Лекко. Старший дознаватель коротко кивнул. – Уведомите лорда Альмецци о случившемся с его дочерью. После окончания полного медицинского освидетельствования он сможет забрать тело в главном здании отдела магического контроля Веньятты. И найдите мне чинторро. Заключенная Астерио и я возвращаемся в Бьянкини.

* * *

Заключенная Астерио. Как бы я ни старалась забыть об этом, погрузившись в привычную работу в исследовательском центре Бьянкини, странное обращение Паука не выходило у меня из головы. Последние восемь лет никто ни разу не называл меня так – закон лишил меня имени, рода, прав… почти всего человеческого. Преступница с опасными ментальными способностями не могла принадлежать к первой семье земель Веньятты. Хотя нет, скорее, это род Астерио никогда не запятнал бы себя связью с осужденной убийцей.
Я вздохнула, плотнее кутаясь в плащ. Сегодня – кажется, впервые с тех пор, как главный дознаватель приказал выводить заключенных на обязательную прогулку – погода действительно располагала к тому, чтобы провести час на свежем воздухе. Шторм, бушевавший больше суток, утих, и теперь вода залива, гладкая как зеркало, искрилась тысячами солнечных бликов. Бьянкини, прекрасно различимый с высоты, сиял умытыми после недавнего дождя набережными. Немногочисленные скверы, парки на окраинах города и высокие деревья за каменными оградами дворцов были подернуты ярко-зеленой дымкой молодой листвы. На север Иллирии медленно приходила весна.
Высунувшись в узкую бойницу башни, я с наслаждением вдохнула свежий морской воздух, пахнувший солью и водорослями. Ветер трепал выбившиеся из прически светлые пряди. Но, вопреки неожиданно хорошей погоде, на душе было неспокойно.
Далекая Веньятта и все окрестные городки, раскинувшиеся по заливу на многочисленных островках, соединенных мостами и лодочными переправами, суетились и гудели, готовясь к первому весеннему празднику, открывавшему знаменитый на всю Иллирию месяц карнавалов. По набережным и улицам Бьянкини пробегали крохотные фигурки, одетые, казалось, еще более ярко, чем обычно. Возводили первые пестрые шатры будущей ярмарки, которая через пару дней расплещется разноцветными волнами по всем площадям и островам залива.
И никому не было дела до странных убийств.
Горе в Веньятте всегда принято было прятать под улыбающейся маской. Когда я вспоминала свою прежнюю жизнь, жизнь наследницы рода Астерио, я могла понять Паука, так резко и нелестно отозвавшегося о знатных лордах Веньятты. Неискренность, фальшь, притворство. В роли леди Астерио я должна была быть именно такой.
Меня учили этому с раннего детства. На любом балу и светском приеме наследница рода Астерио должна была затмевать первых красавиц. Держать лицо в любой ситуации, вести разговор на любую тему от погоды до политики. Пить вино, не пьянея. Улыбаться тому, кого предстояло предать уже в конце вечера. И я, дочь главы древнего рода и будущая первая леди Ромилии, позволяла отцу и наставникам лепить из меня красивую куклу, расчетливую, холодную и бездушную.
Я расточала улыбки, кружилась в заученных танцах, поддерживала ничего не значащие беседы – и думала только о том, когда наконец за закрытыми дверями своей комнаты, в компании Дари, я смогу хотя бы ненадолго скинуть маску наследницы Астерио. Стать не леди Яниттой, а просто Яни, которая шепотом поверяла сестре свои мечты и сердечные тайны, выслушивала детские радости и горести маленькой Дари и засыпала, прижимая к себе ее кудрявую головку.
Почти перегнувшись через край бойницы, я устремила взгляд вдаль, к неразличимой окраине Веньятты, туда, где, как я знала, возвышалась над черепичными крышами заброшенная сторожевая башня. Мне показалось, что я разглядела вдалеке в бело-голубом мареве светлую точку, и сердце отчего-то дрогнуло. Воспоминания о том кратком вечере, который я провела в доме главного дознавателя, о нежном запахе едва распустившихся роз, о завтраке в знакомой с детства пекарне захлестнули меня, на несколько кратких мгновений отогнав тревогу и вызвав невольную улыбку.
Мне всегда хотелось именно этого. Простой, спокойной жизни, какая могла бы быть у меня, не родись я леди Астерио. Домик в тихом квартале, маленькая семейная лавочка артефактов, скромный быт…
Я не рассказывала об этих тайных мечтах никому, кроме Дарианны – от нее у меня практически не было секретов. В детстве мы были очень близки: всегда и везде вместе, неразлучные, точно два близнеца. А уж после, когда меня начали выводить в свет, а ей еще приходилось проводить большую часть балов и приемов за детским столом или в малой гостиной, сестра и вовсе не отходила от меня, без конца расспрашивая о гостях, танцах, угощениях, с восхищением разглядывая мои взрослые, украшенные кристаллами платья. Ее интересовало все: от фасона полумаски у леди Ареццо до того, кому оказывал благосклонность отец, готовясь к заключению очередного политического союза. Я удовлетворяла ее любопытство, подавляя в душе смутное сожаление, что не Дари, настолько завороженная ярким блеском высшего общества, родилась старшей Астерио.
«Что же, – горько подумалось мне, – желание сбылось. Я больше не наследница рода. Я безымянная заключенная номер семь, и все, что мне теперь позволено, – маленький глоток свободы под надзором главного дознавателя».
Лекарь-ирениец, непривычно угрюмый и молчаливый, подошел ко мне и встал рядом. Его взгляд, полный невысказанной тоски, устремился сквозь узкое окошко к морю, призывно блестевшему под ярким полуденным солнцем. Желая понять, что же привело его в такое состояние, я осторожно потянулась к его разуму. Образы, яркие, как восточные пряности, считывались свободно и легко: тоска по родине, воспоминания о далекой Ирении и оставшихся там родных, темно-синие глубины морей, скрип мачт и пьянящее упоение, когда корабль несет по волнам попутный ветер.
Лекарь тихо вздохнул и вдруг полуобернулся ко мне, хитро сверкнув черными глазами, словно бы почувствовав мое непрошеное вторжение. Я поспешно опустила взгляд. За то, что я, поддавшись искушению, позволила себе подглядеть чужие воспоминания, было немного стыдно.
Ирениец усмехнулся – беззлобно, без тени фальши – прощая эту маленькую слабость, и я благодарно улыбнулась в ответ. Здесь, в мрачных стенах крепости Бьянкини, рядом с осужденными преступникам и их стражами, мне, как ни странно, было легче. Не надо было скрываться, прятать способности под лживой маской мнимого совершенства, а те немногие, кто относился ко мне тепло, принимали меня настоящей.
Менталисткой.
– Задумалась, дочка? – раздался за спиной добродушный голос Бьерри. – Пора.
Крытая галерея, соединявшая здание тюрьмы с исследовательским центром, оказалась почти пуста, и мы с Бьерри пошли рядом, не опасаясь, что это будет замечено и сочтено грубым нарушением правил.
Старый законник казался сегодня особенно оживленным. В отличие от меня, он очень любил месяц карнавалов, в особенности сейчас, когда маленькая Ливви немного подросла и можно было сходить с девочкой на выступления бродячих артистов, угостить ее заморскими лакомствами и показать ей праздничный фейерверк, заметный с любого острова залива.
Бьерри остановился у самого ограждения и кивком головы пригласил меня приблизиться.
– Смотри, дочка, – он указал на видневшийся с галереи берег Бьянкини, – в такой ясный день отсюда можно увидеть мой дом. Вон тот, синий, рядом с городским садом и ратушей.
Я послушно проследила за его взглядом и, кажется, действительно сумела разглядеть аккуратный домик среди зеленеющих макушек деревьев и разноцветных строений, жмущихся друг к другу вдоль набережной.
– Мы с Ливви сделали флюгер в виде парусного корабля, и недавно я поставил его на крыше. А зять мой обещал свозить всю семью в Веньятту на главную ярмарку. Видела бы ты глаза нашей девочки, когда папа сообщил ей об этом.
От улыбки Бьерри на душе стало теплее. Его присутствие всегда невероятным образом успокаивало. Правильный, честный, бесхитростный, Бьерри был удивительно светлым человеком. В молодости он служил в армии и сполна хлебнул горя, но умудрился при этом сохранить сердце открытым и любящим. Оставив службу, Бьерри нашел тихую гавань здесь, в Бьянкини, с женой и детьми, и за годы спокойной жизни их дружная семья разрослась, не так давно пополнившись маленькой Ливви.
И страшно было от одной только мысли, что где-то там, под покровом обманчивого веселья, под маской добропорядочного человека плетет свою зловещую паутину менталист-убийца, чьи козни могли стоить жизни дорогим мне людям.

* * *

Напряжение, тяжелое и густое, точно сироп, не отпускало меня с того самого момента, как весенняя предкарнавальная суета захлестнула Веньятту и городки залива. Если днем мне еще хоть как-то удавалось ненадолго забыть о приближении празднеств, то ночью, когда все звуки вокруг затихали, я оставалась наедине с дурными мыслями.
Свернувшись под подаренным главным дознавателем пледом, я отрешенно наблюдала, как тонкий белесый луч луны, пробившийся сквозь зарешеченное окошко, медленно полз по полу к дальней стене коридора. Кружившиеся в воздухе пылинки выписывали в полоске света замысловатый танец, и чудилось, будто яркие точки складывались передо мной в странные призрачные образы, превращаясь то в буквы на груди леди Мариссы, то в острый кинжал, зажатый в руке Спиро Дьячелли, то в главного дознавателя в расстегнутой рубашке с покачивающимся на тонкой цепочке янтарным медальоном.
После того как Паук привез меня из Веньятты несколько дней назад, он снова вернулся в город и больше уже не появлялся. О ходе расследования Бьерри, не посвященному в детали убийства леди Мариссы, ничего не было известно, а выяснить подробности дела как-то иначе не представлялось возможным. Оставалось только гадать, искал ли главный дознаватель зацепки на таинственного убийцу, принадлежавшего к роду Меньяри, или же был занят чем-то другим, более для него важным.
Сейчас я с удовольствием занялась бы чем угодно – безропотно создавала бы для Паука энергетические реплики, разбирала пыльные архивы или возвращала к жизни мертвые тела – лишь бы отрешиться от неотвратимо надвигавшегося карнавала, воскрешавшего в памяти слишком много болезненных воспоминаний. Балы во дворце отца, где я вынуждена была блистать. Злобу и зависть, скрытые за пестрыми масками, которые я не могла не чувствовать. Ментальную магию и тот момент, когда она впервые по-настоящему пробудилась.
Это случилось такой же весной на балу-маскараде, одном из множества торжеств, ежегодно устраиваемых лордом Астерио для знатных семей города и гостей Веньятты. Как старшая дочь и наследница рода я была обязана присутствовать, открывая бал рука об руку с женихом Аурелио, наследником рода Меньяри. Мы сделали положенный круг танца, немного поговорили, обменявшись последними новостями, и разошлись. Его ожидал мой отец, чтобы обсудить детали брачного контракта, меня – несколько заранее отобранных кавалеров, которым наследница рода Астерио была обязана уделить внимание. Кружась в танце с новым партнером, я поймала жадный взгляд Дари с верхней галереи и тепло улыбнулась ей.
Я помнила, отчетливо и ясно, что дело было в ленте. Кремовой атласной ленте, что, начинаясь от задника туфли, несколько раз обвивала ногу. Бант был затянут неплотно, и с каждым танцем я чувствовала, как она медленно скользит по тонкому чулку, собираясь на щиколотке. Я внутренне содрогалась, предчувствуя, что еще немного – и узел окончательно развяжется, лента, ничем не сдерживаемая, ляжет на паркет атласной змейкой, и в быстром танце я в лучшем случае непременно потеряю туфлю. Или и вовсе позорно поскользнусь, потеряв равновесие под пристальными взглядами сотен пар глаз. И отца.
Это было недопустимо.
Раскланявшись с сыном лорда Манорро, я выскользнула из шумного бального зала и прошмыгнула в первую же открытую дверь – малую зеленую гостиную, которую лорд Бальдасарре Астерио использовал для переговоров с партнерами во время торжеств в замке. На мое счастье, внутри никого не оказалось. Притворив за собой дверь, я приподняла подол и, наклонившись, принялась заново перевязывать непослушную ленту.
Он выступил из тени сумеречного проема почти бесшумно. Я успела увидеть дорогие сапоги, темные брюки и длинные полы сюртука – он подошел так близко, что я почти коснулась его уложенными в причудливую прическу волосами. Я попыталась поспешно подняться, но чужая ладонь больно и возмутительно вольно надавила на мою макушку, не позволяя выпрямиться.
– Ну, ну, малышка, – произнес негромкий насмешливый голос, – такой ты мне нравишься больше.
Я замерла. Все тело застыло, меня как будто сковали невидимые путы. Смесь собственного страха и подчиняющей волю чужой энергии, исходившей от незнакомца, совершенно лишила меня сил. Я была полностью в его власти и могла лишь беспомощно всматриваться в начищенные до блеска черные сапоги и узкие брюки с идеальной стрелкой и вслушиваться в пугающий до дрожи голос.
– Вот так, моя послушная малышка, – сказал он, пригибая мою голову еще ниже. – Покажи мне, какой горячей ты можешь быть. Ты ведь можешь, малышка, правда? Ты ведь хочешь…
Его глумливые намеки – хотя нет, уверенность в собственной безнаказанности, звучащая в его голосе, ясно дала понять, что он был готов перейти от слов к делу, – вызвали неудержимый протест. Не так, не сейчас, не с ним. Волна яростной силы, моей силы, поднялась внутри, растопив невидимые путы, и я рванулась наверх, отталкивая удерживавшую меня руку и одновременно призывая магию. Искрящийся энергетический шар вспыхнул на ладони, заключив меня в болезненно яркий круг света и погрузив комнату и полузнакомого мужчину в полумрак.
Я занесла руку, готовая позволить разрушительной энергии сорваться с пальцев. Незнакомец отступил лишь на шаг, лишь на мгновение, словно признавая за мной победу в незримом поединке. И я замерла, не решаясь нанести удар.
– Так, так, так… Какой протест, какая сила, – раздался негромкий смех. – Упрямая, непослушная малышка. Ты только одного не учла, – в одно движение мужчина вновь оказался рядом, опустив ладонь на мое обнаженное плечо, – убивать людей ужасно сложно.
Промедление стоило мне всего преимущества. В руке нападавшего блеснуло лезвие, кончик остро заточенного стилета уперся в горло.
– Мы же не будем шуметь, верно?
Энергетический шар над моей раскрытой ладонью медленно уменьшался, теряя силу. Я чуть повернула голову, разглядывая прижавшегося ко мне незнакомца.
Теперь я отлично видела его лицо. Темные миндалевидные глаза с насмешливым прищуром смотрели прямо на меня сквозь прорези непроницаемо-черной маски, украшенной россыпью зеленоватых кристаллов и вычурным темным пером. Полноватые губы изгибала леденящая кровь жестокая улыбка. Длинные, чуть ниже плеч, волосы были по последней моде перехвачены лентой на затылке. Темный костюм разительно отличался от привычного кроя веньяттских одежд, выдавая в его обладателе одного из гостей отца. И энергия, знакомая серебристо-зеленая энергия рода Меньяри, искрилась вокруг него едва видимым щитом.
Витторио. Младший брат Аурелио. Второй сын лорда Ренци Меньяри.
Мелькнувшее в моих глазах узнавание вызвало у него короткую усмешку. Кончиками пальцев он погладил мое плечо, осторожно, почти нежно. Обошел, вставая за спиной, скользнул горячей рукой вдоль крошечных крючков-застежек на серебристом платье. Прикосновения отравляли. Витторио вползал под кожу, словно ядовитый туман, пытаясь вновь подчинить меня себе и своей воле, и я вцепилась в ускользающий контроль со всей отчаянной яростью, на которую была способна.
– Ш-ш-ш, малышка, – раздался над ухом шепот. – Ты же не хочешь, чтобы я пустил это в ход? – Клинок просвистел в воздухе в опасной близости от моего лица, заставив инстинктивно отшатнуться. Витторио тихо рассмеялся. – Право же, будет жаль испортить такую чудесную мордашку. Поверь, детка, я хорошо умею обращаться с этой штукой. Равно как и со многими другими. Ты не разочаруешься.
Его рука скользнула по моему бедру. Я стояла, до боли стиснув зубы, собирая силы для еще одного броска. Заставить Меньяри отступить, закричать – все было так просто…
И невозможно.
Острие царапнуло шею. Я почувствовала, как на месте укола набухает тяжелая алая капля и медленно стекает вниз, пропитывая кружева лифа.
– Без глупостей, – предупредил Витторио. – Расслабься, Яни. Я буду хорошим…
Приглушенная тяжелой дверью мелодия очередного танца, исполняемая в бальном зале, едва пробивалась сквозь громкий стук сердца в ушах. За стеной малой гостиной шумели и веселились гости праздничного маскарада, смеялись люди, сновали слуги, разносившие закуски и напитки. Всего несколько метров отделяли меня от тех, кто мог бы прийти на помощь. Достаточно было только подать голос. Привлечь внимание.
Но я снова не смогла закричать.
Рука коснулась груди, оттянула вниз кружева лифа. Пальцы болезненно сжали сосок, ущипнули. Меня передернуло от отвращения.
За спиной послышался едкий смешок.
– Какая жалость. А мне так не хотелось верить тому, что говорили про тебя… Холодная. Бесчувственная. Ледяная малышка Астерио. Интересно, как далеко придется зайти, чтобы пробудить в тебе чувства? Что ж, попробую…
Отбросив клинок, Витторио обхватил руками мою шею, сдавив горло так, что я не могла сделать ни вдоха. Перед глазами заплясали черные точки, мир помутился. В голове билась одна-единственная отчаянная мысль – надо вырваться. Освободиться. Отбросить его. Сделать так, чтобы он больше никогда уже не смог никому навредить, чтобы никогда больше не подкрадывался так к девушкам в темных гостиных, принуждая к немыслимому…
И в этот момент мои пальцы сомкнулись на его запястье.
Обнаженном запястье. Витторио Меньяри не надел перчаток. Нелепая ошибка.
Слепящая, обжигающая ярость, сметающая все барьеры и преграды, поднялась горячей волной внутри меня и, яркая, словно солнце, затопила все вокруг…
Меня почти подбросило на кровати. Черный камзол, длинные волосы, стилет, шейный платок, род Меньяри – множество мелких деталей слилось воедино, и осознание накрыло меня леденящим душу ужасом.
Но вот только… это было невозможно. Мертвецу не под силу восемь лет совершать ужасные преступления. А Витторио Меньяри был мертв, он умер тогда в той полутемной гостиной, и я видела упавшее тело, видела кровь, я вся была в его крови, когда меня уводили под руки законники в темных форменных кителях…
Ноги сами принесли меня к решетке камеры. Путаясь в длинном подоле серой ночной сорочки, я рухнула у двери, и рот раскрылся в пронзительном немом крике.
«Господин главный дознаватель! Лорд Эркьяни! Пожалуйста… пожалуйста, позовите…»
Горло свело от отчаянной мольбы, уже готовой вырваться наружу.
Мне показалось, будто я ощутила на самой грани восприятия всплеск черного беспокойства. Но я точно знала, что Паука сейчас не было в Бьянкини. Знала глубинно, каждой клеточкой своего существа, потому что энергетическая совместимость позволяла ощущать его близость с необыкновенной остротой.
И я не произнесла ни слова – подавила отчаянный крик внутри, как и тогда. Какой смысл беспокоить главного дознавателя рассказами о призраках? Лорд Витторио Меньяри умер, его больше не существует.
Я убила его. Меня осудили за его убийство. Дело закрыто и похоронено среди других пыльных папок в городском архиве Веньятты.
С трудом поднявшись на ноги, я заставила себя вернуться в кровать и накрылась пледом почти с головой. Меня трясло. Воспоминания, все еще слишком четкие, слишком реальные, говорили о том, что ничего так и не прошло, не забылось. Они терзали меня восемь лет и продолжали терзать даже сейчас, не теряя своей силы.
Лунный луч перебрался на стену коридора, медленно выцветая, теряя холодные краски. Небо серело, приближался рассвет.
Я точно знала: в эту ночь мне больше не уснуть.

* * *

Я почувствовала главного дознавателя, едва он переступил порог тюрьмы. Почувствовала, несмотря на все артефакты, блокировавшие магию, ощутила, несмотря на расстояние, разделявшее нас. Сердце в груди тревожно замерло: Паук был здесь. Я точно знала – он направлялся именно ко мне.
И не один. Судя по громкому перестуку каблучков, разрезавшему тишину тюремного коридора, рядом с ним шагала женщина. Позади, как всегда не успевая за широким шагом Паука, семенил комендант.
Визитеры остановились перед решеткой. Паук быстрым движением отпер дверь и зашел в камеру. Оглядев меня с ног до головы, он нахмурился. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на беспокойство, и темная энергия легко коснулась меня, словно бы главный дознаватель хотел убедиться, что все в порядке.
В голове мелькнула мысль, что он действительно почувствовал этой ночью острый всплеск моего страха, когда я вспомнила роковой маскарад и Витторио Меньяри, но я поспешно отмела это предположение. Связь между нами на таком большом расстоянии могла означать лишь то, во что мне отчаянно не хотелось верить…
За главным дознавателем в камеру протиснулась дородная женщина-горничная в темном платье с белым передником. Из ее карманов торчали заряженные энергетические щипцы для укладки волос, ножницы и расчески различных форм и размеров. В одной руке она держала объемный чемоданчик, в другой – ворох разноцветных и явно дорогих бальных платьев. Стопку одежды венчала плотная черная полумаска.
Я не успела даже предположить, что мог означать этот странный маскарад, когда к решетке камеры подбежал запыхавшийся комендант и сразу начал причитать на все лады:
– Господин главный дознаватель, поймите же, то, что вы просите, просто невозможно. – Судя по всему, этот разговор начался задолго до того, как Паук, горничная и комендант спустились в тюремные застенки. – Лорд Астерио дал четкие распоряжения, что во всех случаях, кроме действительно серьезных, где требуется срочное вмешательство специалистов… э-э… особого профиля, заключенные должны пребывать как можно дальше от Веньятты. Заключенная номер семь и без того несколько дней назад покидала крепость, как вы сказали, для работы в городском архиве, и если бы милорд Бальдасарре узнал…
– Это было необходимо, – отрезал Паук.
– Но сейчас-то никакой необходимости нет! Неужели вы считаете, что сегодня произойдет что-то… такое. Да не просто в городе – в самом дворце лорда Астерио! – Комендант картинно заломил руки. – Господин главный дознаватель, у нас есть отличные приборы. Очки-определители, монокли, кристаллы-подвески, даже переносные уловители ментальной магии. Если нужно, мы можем подобрать для вас подходящую дорогую оправу – да хоть маску с линзами соорудим со всей возможной срочностью, только попросите. Но брать на бал осужденную за использование ментальной магии убийцу, одевать ее в дорогие одежды и украшать, словно порядочную леди, – это, уж простите, слишком. Слишком…
Красный от натуги комендант шумно выдохнул и вытер платком покрытый испариной лоб.
– К вашему сведению, отдел магического контроля подчиняется Короне, и исключительно Короне, и никакие лорды, даже лорды земель, не имеют полномочий указывать представителям закона, – холодно ответил Паук. – Кроме того, в деле, которым я занимаюсь, необходима точность. А вам, должно быть, прекрасно известно, что заключенная, обученная циндрийским мастером, нанятым, кстати говоря, на деньги Короны, работает намного точнее артефакта. И нет, – поморщился он, – я не потащу ее на бал в этом рубище, которое вы по какой-то необъяснимой причине называете одеждой.
Паук вновь окинул меня внимательным взглядом, подмечая, казалось, все до одной залатанные прорехи, вытертые и растянутые на локтях рукава, посеревший от многочисленных стирок воротничок. Я почти инстинктивно выпрямилась и расправила складки на юбке. Не сказать, чтобы я любила форменную одежду заключенной Бьянкини, но за такое пренебрежительное отношение было как-то по-женски обидно.
И куда более обидным было то, что мое мнение никого из присутствующих не интересовало. А я, быть может, в первый раз в жизни склонна была согласиться с комендантом: на весеннем карнавале мне было не место. Вот только, судя по решительному выражению лица Паука, выбора мне не оставили.
Комендант и главный дознаватель, разделенные решеткой камеры, молчаливо прожигали друг друга взглядами. Начальник центра смотрел с угрюмым упрямством, Паук – со спокойным превосходством. Не дожидаясь разрешения их противостояния, я подошла к шкафу и извлекла оттуда наиболее приличное и почти новое закрытое черное платье с нашивками исследовательского центра по рукавам.
– Это подойдет? – спросила я.
Оба законника как по команде уставились на меня.
– Да, – проговорил комендант с заметным облегчением, впервые оставив без внимания тот факт, что я заговорила, не получив разрешения.
– Нет, – тут же ответил Паук, но, когда я, перекинув платье через руку, зашла за дверцу шкафа как за ширму, чтобы переодеться, возражать не стал.
С последнего раза, когда мне случалось надевать это платье, я несколько похудела и лиф пришлось перешнуровать туже. Пока я возилась с лентами, главный дознаватель вполголоса отдал распоряжения горничной. Зашуршали сброшенные на пол дорогие ткани. Я почувствовала, как активировался кристалл, подогревавший щипцы для укладки.
– Если желаете сделать заключенной прическу, я не буду возражать, – послышался ворчливый голос коменданта. В нем уже не звучали прежние почти панические нотки: видимо, мое согласие надеть приличествующее заключенной платье несколько примирило его с безумной затеей главного дознавателя. – Но вашей прислуге придется надеть перчатки.
– Непременно.
Я вышла из-за дверцы и скрестила руки на груди, ожидая очередного уничижительного комментария от Паука. Но главный дознаватель промолчал. Кивнул горничной, и женщина выступила вперед, указывая мне на выставленный на середину комнаты стул:
– Садитесь, миледи.
Ловкие пальцы вытащили из моей прически шпильки, распустили плотный узел на затылке, и светлые локоны, длиной почти до пояса, тяжелой волной рассыпались по спине. Мне показалось, что я услышала тихий вздох Паука и многозначительное покашливание коменданта. Волос коснулась мягкая щетка, и я блаженно прикрыла глаза, отдаваясь в умелые руки горничной.
Раздались удаляющиеся шаги, скрипнула дверь: Паук покинул камеру, выходя в коридор.
– Запомните, господин главный дознаватель, – пробурчал комендант. – Если что-то случится, исследовательский центр официально снимает с себя всякую ответственность.
– Не беспокойтесь, я позабочусь, чтобы с заключенной все было в порядке. Никто не причинит ей вреда, – прозвучал уверенный ответ.

* * *

Я задумчиво крутила в руках черную полумаску. Кружева и небольшие темные жемчужины, украшавшие плотный шелк, прекрасно гармонировали с кристальными шпильками и ниткой бус, вплетенных в косы высокой прически. В сочетании с тем, что сотворила с моими волосами и лицом опытная горничная, которую привел Паук, простое платье заключенной смотрелось бедно, но, надо признать, было во всем этом нечто экстравагантное, как раз в духе карнавальной Веньятты.
Паук, сидевший на противоположной стороне скамеечки, молчал. Уже знакомый мне чинторьерро тоже не проронил ни слова с тех пор, как мы сели в лодку на пристани Бьянкини.
Чем ближе мы подплывали к Веньятте, тем заметнее становилась царившая в городе атмосфера праздника и веселья. Лодочка с пестрой компанией, разодетой в карнавальные костюмы, вынырнула прямо перед нами из узкого пролива между островами. Завидев чинторро, гуляющие поприветствовали нас радостными криками и рассыпались в комплиментах нашим оригинальным образам. Паук не удостоил их ответом, но посмотрел так, что под его тяжелым взглядом веселая компания несколько приуныла. Я отвернулась, остро ощущая всю неловкость ситуации. С соседней лодки донесся разочарованный вздох, и компания уплыла прочь искать более приятных попутчиков.
Чинторьерро уверенно повернул в сторону Большого канала. С высоких сторожевых башен прямо на головы проплывающим горожанам летели горсти крашеной крупы и цветочные лепестки. Вездесущий карнавал уже докатился до самых Северных ворот.
Поморщившись, Паук стряхнул с плеч разноцветные крупинки. Он недовольно прищурился, а после перевел взгляд на меня, и я мгновенно ощутила исходившее от главного дознавателя глухое раздражение. Похоже было, что он – впрочем, как и я, – по какой-то причине не любил шумные карнавальные празднования.
– Сегодня лорд Астерио устраивает официальный прием в честь гостей из Ромилии, – произнес главный дознаватель. – Если верить слухам, семейство Меньяри прибыло в Веньятту гораздо раньше, примерно в середине зимы. И три недели назад начались последние убийства с участием нашего менталиста.
По спине пробежал холодок.
– Более того, – продолжил он, – восемь лет назад лорд Меньяри с сыновьями и приближенными также был на весеннем маскараде лорда Астерио. Но ты это конечно же знаешь.
Разумеется, я знала. Отцу и старому лорду Ренци необходимо было обсудить детали предстоящей свадьбы и – что, конечно, было куда важнее – условия будущих торговых и политических контрактов, которые непременно должны были быть заключены для объединения семей. Но после того, что случилось на балу, всем стало не до разговоров об условиях и союзах. Лорд Меньяри покинул Веньятту сразу же, как дождался объявления приговора, и больше я ничего о нем не слышала.
– Тогда случились два убийства с применением ментальной магии. Преступник – тот, которого удалось задержать, – не имел явного мотива для совершения преступления, – продолжил Паук. – Один случай произошел до упомянутого маскарада, но гости из Ромилии в то время уже были в городе. Второй – после. А еще один… – Он посмотрел на меня, словно бы ожидая, что я снова начну возражать или же, напротив, дополню его рассуждения, но я промолчала. Не получив никакой реакции, Паук вновь заговорил: – Через три недели после расстроившейся помолвки – твоей помолвки – гости уехали, и странные убийства прекратились почти на пять лет.
Главный дознаватель многозначительно замолчал. Чинторро плыл, покачиваясь, среди живого ковра из разномастных, украшенных цветами и лентами суденышек, заполнявших канал. Скрытые масками лица, казалось, сливались в одно размытое цветное пятно.
– Через пять лет делегация вновь объявилась в Веньятте. И снова – три убийства за очень короткий срок, а после – ни одного преступления с использованием ментальной магии, которое не имело бы четкого мотива. Слишком очевидная связь для простых совпадений.
Я кивнула. Все сходилось одно к одному. Приметы, увиденные мною в воспоминаниях Спиро и леди Мариссы, указывали на принадлежность убийцы к знатному роду. Меньяри. Снова они. Ведь даже тогда…
Усилием воли я отогнала мрачные воспоминания прежде, чем главный дознаватель успел почувствовать беспокойное волнение моей энергии через нашу незримую связь. Я отодвинулась еще дальше от него и, чтобы чем-то занять руки, надела черную полумаску. Паук смотрел на меня, не отрывая взгляда.
«Ты можешь быть откровенна со мной. Я не отмахнусь от твоих слов, не закрою глаза на правду. Я никогда не отвернусь от тебя», – эхом прозвучало в голове.
Я туго затянула ленты.

* * *

Впервые за восемь лет я вновь оказалась на пороге дома, некогда бывшего мне родным. Дворец Астерио, облицованный белоснежным мрамором, украшал собой главную площадь Веньятты. За восемь лет дворец еще больше разросся, обзаведясь новым крылом, примыкавшим к парадным залам. Из высоких стрельчатых окон струился свет, балконы были увиты гирляндами разноцветных кристаллов. Все вокруг казалось до боли знакомым… и вместе с тем чужим, бесконечно далеким от моей новой жизни.
Гости прибывали со всех концов города, и вереница услужливых лакеев провожала их к распахнутым позолоченным дверям, откуда уже доносилась легкая музыка, гул голосов и звон хрустальных бокалов. Стоило лишь покинуть чинторро, как нас подхватил и закружил разноцветный поток празднично одетых людей. Каждый карнавал лорды и леди соревновались друг с другом – негласно, а порой и открыто – за то, чей костюм окажется вычурнее и богаче. В этом море шелков, цветов и перьев главный дознаватель и я казались двумя черными воронами, по ошибке оказавшимися в одном птичнике с сотней павлинов.
Старший лакей, которого я помнила еще с детства, проверял на входе приглашения. Увидев нас, он коротко кивнул двум охранникам, и те, предупреждающе положив руки на кобуры с тускло светящимся энергетическим оружием, встали по обе стороны от него, закрывая вход.
– Господин главный дознаватель, приветствую вас и вашу спутницу, – произнес лакей, делая заметное ударение на слове «господин». – Сожалею, но лорд Астерио сегодня не принимает. Если у вас назначена официальная встреча, спишитесь с секретарем милорда, и тот подберет для вас подходящую дату и время.
– Благодарю за совет, – сухо ответил Паук. – Но я прибыл не как должностное лицо, а как гость, приглашенный самим Бальдасарре Астерио и его супругой.
Сунув руку в карман, главный дознаватель извлек небольшой конверт, украшенный гербом рода Астерио. Старший лакей принял из рук Паука небольшое письмо и бегло прочел его.
– Прошу прощения, лорд Эркьяни, – невозмутимо исправился он. – Вы можете войти, милорд.
Паук не сдвинулся с места.
– Лорд Эркьяни со спутницей, – поправил он.
Очередь позади нас начала взволнованно перешептываться. Лакей недоверчиво оглядел меня, предсказуемо задержавшись на нарукавных нашивках. Он открыл было рот, чтобы что-то возразить, но, наткнувшись на выразительный взгляд главного дознавателя, промолчал.
– Лорд Эркьяни со спутницей, – кивнул он и сделал знак охранникам посторониться.
Мы вошли внутрь. Широкая лестница, заканчивавшаяся двумя полукружьями галерей, вела прямо к роскошному бальному залу. Повсюду были свечи, тысячи и тысячи свечей. Каждая позолоченная деталь настенных украшений, каждая высокая рама с пейзажами и парадными портретами лордов и леди Астерио сверкала и блестела так, что от бликов рябило в глазах. В честь весеннего карнавала дом был украшен букетами всевозможных цветов, и в воздухе витал нежный благоуханный аромат.
Огромный янтарный зал с высокими стрельчатыми окнами, через которые проникал мягкий вечерний свет, уже был полон гостей. Я почувствовала жадные, любопытные прикосновения чужой энергии. Меня узнавали, и я узнавала их. За драгоценными масками, расшитыми вручную кружевом, шелком и кристаллами, скрывались люди, знакомые мне по прежней жизни, и чувство, словно меня постоянно ощупывали призрачные пальцы каждого встреченного гостя, было почти на грани выносимого. На меня косились, меня обсуждали. И осуждали. Кто-то презрительно морщился, кто-то старался отойти подальше. От насмешливых взглядов и грубых касаний, пусть и не физических, нестерпимо хотелось отмыться.
Паука, казалось, нисколько не задевало столь откровенно неприязненное всеобщее внимание. Он уверенно шел вперед, пользуясь тем, что пестрая толпа торопливо расступалась перед нами. Мне осталось только стиснуть зубы, выпрямить спину, как подобает настоящей леди, и держаться рядом с главным дознавателем.
Я вдруг осознала, что Паук сегодня тоже оделся в черное. Несмотря на то что он прибыл на маскарад не как главный дознаватель Веньятты, а как лорд Эркьяни, он не стал надевать костюм, соответствующий его высокому положению, а так и остался в форменном кителе законника.
Странно, но это придало мне уверенности.
Паук занял место в стороне от основной толпы. Он обвел взглядом зал поверх голов гостей, отыскивая, верно, лордов Меньяри. Лицо главного дознавателя было непроницаемо, но чувствовалось его привычное, уже глухое раздражение. Похоже, карнавальная Веньятта в очередной раз оправдывала его мрачные ожидания.
Музыканты дали вступительные такты к ромильезу, медленному танцу, которым было принято открывать любое празднество в Веньятте. Зазвучала музыка, торжественная и помпезная, и пары медленно двинулись по залу, синхронно исполняя отточенные до совершенства движения танца.
Мой взгляд рассеянно скользил по танцующим и гостям, предпочитавшим держаться ближе к столам с напитками. Неожиданно внимание привлекла молодая пара с бокалами в руках, стоявшая в отдалении от нас. В мужчине, чье лицо было скрыто изумрудной полумаской, я моментально узнала Аурелио Меньяри, моего бывшего жениха. Чуть сдвинув на сторону клюв экзотической длинноносой маски-птицы, он что-то доверительно шептал своей спутнице прямо на ухо. Она хихикала в притворном смущении, прикрываясь веером из перьев, но чувствовалось, что внимание лорда не было ей неприятно.
Слуга в черно-белой униформе почтительно застыл рядом с ними, держа в руках блюдо с виноградом. Отщипнув маленькую веточку, Аурелио приподнял полумаску девушки и поднес к ее рту виноградную гроздь. Полные губы с готовностью обхватили спелую ягоду. В этом нарочитом жесте чувствовалось что-то погранично-непристойное, отчего хотелось отвернуться. И, судя по перешептываниям гостей, окружавших пару, подобное испытывала не только я.
– Тоскуешь по ушедшей любви?
Я обернулась, не уверенная, что верно расслышала.
– Что, простите?
Маска скрывала лицо Паука, оставляя видимыми только глаза и губы, сжатые в тонкую линию.
– Ты была помолвлена. С ним. – Нотка презрения проскользнула в его голосе, когда он кивнул в сторону влюбленной пары.
– Это было давно. – Я пожала плечами, не понимая, к чему клонит главный дознаватель. – С тех пор многое изменилось.
Я лишилась права считаться наследницей рода и стала безымянной заключенной номер семь.
– Это было восемь лет назад. Всего восемь лет назад, – покачал головой Паук. – Может, ты до сих пор веришь, что он тебя спасет?
– Он? – Я бросила быстрый взгляд на Аурелио Меньяри, непозволительно близко привлекшего к себе свою очаровательную спутницу. Девушка выгнулась, наклонив голову набок, чтобы подставить шею под жаркие поцелуи, на которые не скупился Аурелио. – Едва ли.
Паук шагнул вперед, перекрывая мне вид на страстную пару.
– Тебя это расстраивает? – Казалось, его настроение портилось с каждой секундой.
– Господин главный дознаватель, я ни на мгновение не забываю, что моя жизнь принадлежит отделу магического контроля и для остальной Иллирии, для остальных… я не существую. Можете быть уверены, едва ли лорд Меньяри стал бы рисковать своим положением наследника рода ради преступницы, осужденной за применение ментальной магии. И это нормально.
– Разве? – хрипло спросил Паук. – Смириться с потерей любимой женщины – это, по-твоему, нормально?
Я могла бы напомнить ему, что браки между наследниками родов крайне редко заключались по любви. Любовь для нас, детей первых семей Иллирии, была недопустимой блажью, слабостью, которая не должна была оказывать влияния на выбор супруга. Я могла бы сказать, что заключить новый взаимовыгодный союз было для Аурелио самым правильным решением…
Но я промолчала.
Взгляд Паука жег кожу. Главный дознаватель подался вперед, как будто хотел еще что-то сказать, но в этот момент музыка стихла. Гости замерли, все взгляды устремились на возвышение, где обычно восседал распорядитель бала. За широкими спинами и вычурными прическами мне удалось мельком разглядеть высокую фигуру, уверенно направлявшуюся к центральному креслу, и сердце кольнуло от узнавания. Лорд Бальдасарре Астерио. Отец.
Нас разделял зал, полный людей, но я ощутила его мощную энергию так ясно, словно он был совсем рядом. За прошедшие восемь лет отец постарел, но не растерял своей поистине королевской стати. Родовая магия текла в его крови с прежней неукротимой силой, хотя светлые волосы, привычно зачесанные назад, стали еще белее, а лицо расчертили новые морщины.
В какой-то момент мне показалось, что отец споткнулся. Потерял на мгновение равновесие, слишком поспешно повернув голову и устремив невидящий взгляд на собравшихся перед ним гостей. Словно… почувствовал кого-то особенного. Неужели… меня?
Я опустила глаза. Казалось, меня вот-вот разорвет от противоречивых чувств. Одновременно хотелось и не хотелось встречаться с отцом взглядом.
Лорд Бальдасарре Астерио быстро выпрямился. В одно мгновение он снова вернулся к прежнему величественному образу, и вряд ли хоть кто-то во всем зале сумел заметить эту секундную слабость, проявленную властителем земель Веньятты. Остановившись у кресла распорядителя бала, отец широко развел руки, привлекая внимание.
– Я рад приветствовать дорогих гостей на ежегодном весеннем карнавале, – эхом разнесся по залу хорошо поставленный, звучный голос лорда Бальдасарре. – Счастлив сообщить, что этот праздник для меня особенно радостен, ибо сегодня, – он сделал небольшую паузу, – сегодня я наконец вновь смогу обнять свою любимую дочь.
Сердце пропустило удар. Могло ли быть, что отец вот так, во всеуслышание, говорил обо мне? Я неосознанно выпрямилась, вытянулась словно струна, стараясь стать выше, чтобы, если – когда? – лорд Астерио назовет мое имя, он смог наконец увидеть меня воочию, разглядеть в этой пестрой толпе. Даже после стольких лет, проведенных в тюрьме без единой весточки из дома, я с горечью осознала, что все еще жду этого. Все еще надеюсь, что обо мне не забыли.
За оглушительным стуком крови в ушах я едва расслышала чьи-то размеренные шаги и перестук острых каблучков по отполированному паркету. Когда я вновь подняла взгляд на отца, рядом с ним рука об руку уже стояли двое. Двое, которых я не могла не узнать.
– Лорд Аурелио и леди Дарианна Меньяри прибыли к нам из Ромилии специально ради месяца карнавалов, – произнес отец.
Мой болезненный выдох утонул в шквале аплодисментов, которыми гости поприветствовали молодую пару. Из меня будто бы разом выбили весь воздух. Я отшатнулась, низко опустив голову и часто моргая, чтобы сдержать непрошеные слезы разочарования и обиды, такой же жгучей и болезненной, как и восемь лет назад.
Рука Паука легла мне на спину. Я вздрогнула, но он не убрал ладони – напротив, скользнул ею вдоль моего позвоночника, то ли ободряя, то ли лаская. Темная энергия мягко соприкоснулась с моей, успокаивая и согревая.
– Почему вы не сказали мне? – глухо спросила я. – Вы же знали… Вы не могли не знать… Так почему?
Главный дознаватель не стал отвечать.
Лорд Бальдасарре Астерио взмахнул рукой, подавая знак музыкантам, и те заиграли веселую мелодию второго танца. Я неотрывно следила за отцом и молодыми супругами, о чем-то негромко переговаривавшимися на возвышении. За восемь лет Дари превратилась в ослепительную красавицу, блистательную первую леди, какой всегда мечтала стать. Утонченная, изящная, с уложенными на ромилийский манер косами, в жемчужно-белом платье с изумрудной отделкой, сестра затмила всех девушек на этом балу. Она была до невозможности похожа на меня прежнюю. Такой, наверное, я могла бы стать, не случись той трагической встречи на балу-маскараде.
Сестра порывисто прижалась к отцу, а после заговорила, как всегда оживленно, сжимая большие ладони отца тоненькими пальчиками. Лорд Астерио слушал ее с терпеливым спокойствием. Аурелио обнимал Дарианну собственническим жестом – совершенно так же, как ту незнакомую леди десятью минутами ранее, и при виде того, как он развязно поглаживал сестру, позволяя руке спускаться намного ниже талии, меня передернуло от отвращения.
Завершив разговор, Дарианна с супругом спустились в зал к танцующим парам. Почти сразу же я ощутила ее робкое энергетическое прикосновение: сестра почувствовала мое присутствие. От Дари веяло искренней радостью без примесей брезгливого любопытства или отторжения, и на сердце немного потеплело.
Минуту спустя она протолкалась к нам и, прежде чем я успела предостеречь ее, заключила меня в крепкие объятия.
– Яни! – В глазах Дари плескалась надежда и тревога. – Яни, неужели это и правда ты?
Сестра потянулась к моей щеке, словно хотела ощутить тепло кожи, убедиться, что я действительно стою сейчас перед ней, живая и невредимая. Я заметила на ее тонком запястье змейку брачного браслета рода Меньяри с изумрудами-накопителями глаз, и перед глазами вновь промелькнул образ Аурелио, склонившегося к незнакомой девице. Внутри поднялась волна гнева, но я не позволила ей отразиться на моем лице, не желая расстраивать Дари.
Сестра поправила выбившуюся из моей прически светлую прядь, едва касаясь кожи.
– Ах, Яни, – и голос, и пальцы ее задрожали, – у меня сердце разрывается. Видеть тебя в таком положении, видеть тебя такой… Как это несправедливо! – Она наклонилась ко мне еще ближе, почти касаясь моего лица, и прошептала одними губами: – Ты должна быть на свободе. И я…
Сзади раздалось предупреждающее покашливание главного дознавателя. Дарианна вздрогнула от неожиданности, но, увидев Паука, открыто улыбнулась, сверкнув жемчужно-белыми зубами.
– Доминико! – просияла она. – Ты ли это? В такой одежде, – Дари окинула внимательным взглядом его форменный китель, – я тебя едва узнала. Серьезный, суровый… А ведь на балах принято веселиться.
Доминико Эркьяни. Почти бессознательно я повернулась, чтобы посмотреть на него, и вздрогнула, встретив мрачный взгляд главного дознавателя. Уголок его губ дернулся.
Паук решительно шагнул между нами, плечом оттесняя от меня сестру.
– Мы здесь по делу. Как вам, должно быть, известно, леди Меньяри, физический контакт с заключенными является грубым нарушением правил, – отрезал он.
Дари обиженно поджала пухлые губы.
– Яни – моя сестра. Мы одной крови, Доминико, и не виделись слишком долго. Слишком, слишком долго… И раз уж из-за твоих глупых правил я не имею права обнять ее, я хочу хотя бы поговорить.
Паук не сдвинулся с места. Дари бросила на меня умоляющий взгляд поверх его плеча, будто считала, что я могу как-то повлиять на своего строгого тюремщика, но я только пожала плечами.
Сестра разочарованно вздохнула.
– Что ж, – нахмурившись, холодно сказала она, – в таком случае, господин главный дознаватель, не буду вам мешать. Яни, мы с тобой обязательно еще увидимся, обещаю. Клянусь.
Она послала мне воздушный поцелуй, сердито фыркнула на Паука и, не прощаясь, растворилась в толпе, оставив мне лишь пустоту и глухую тоску в сердце. Несмотря на прошедшие годы, Дарианна, непосредственная и легкая, осталась почти такой же, какой я ее запомнила. Отчаянно хотелось еще одного глотка свободы, еще одного шанса переговорить с ней, обнять, вернуться хоть ненадолго в безмятежное детство…
Паук шагнул ко мне, будто бы вновь хотел прикоснуться, ободряя, но я отступила в сторону, не желая этого фальшивого сочувствия. Можно подумать, ласка тюремщика могла заменить объятия родного человека.
После ухода Дари время потянулось невыносимо медленно. Бал-маскарад был уже в самом разгаре, а я так и не смогла понять, что побудило Паука принять приглашение лорда Астерио, потребовав при этом моего обязательного присутствия. Он казался совершенно безучастным и к окружавшему его веселью, и к продолжению возможного расследования. Гербовые изумруды рода Меньяри мелькали то тут, то там, но главный дознаватель не сделал ни единой попытки приблизиться к гостям из Ромилии. Он словно бы ждал чего-то – какого-то сигнала, знака. Быть может, главный дознаватель рассчитывал, что менталист-убийца проявит себя сам, но в энергетическом шуме, царившем вокруг, я не могла ничего уловить.
Наверное, следовало сказать Пауку, что мои способности были сейчас совершенно бесполезны. Слишком много сильных магов собралось в бальном зале, чтобы из общего энергетического хаоса можно было выцепить энергетические нити лордов Меньяри. Я почти набралась решимости заговорить, когда сбоку от нас раздалось настойчивое покашливание.
– Прошу прощения.
Я обернулась вслед за главным дознавателем. Стоявший перед нами немолодой мужчина в темном, расшитом на ромилийский манер камзоле и такой же темной полумаске был мне незнаком. Но по энергетическому оружию, обычно недопустимому на балах, и тому, как почтительно, без высокомерия, склонил голову Паук, я предположила, что незнакомец мог быть кем-то из высшего звена отдела магического контроля Ромилии.
– Господин верховный обвинитель, – отозвался Паук, подтверждая мою догадку, – чем могу быть полезен?
– Я хотел бы обсудить с вами один важный вопрос. – Мужчина неприязненно оглядел меня с головы до ног. – Без посторонних ушей.
– Заключенная Астерио не посторонняя.
– Заключенная Астерио, да. – Нахмурившись, верховный обвинитель перевел взгляд на Паука. – Наслышан. До меня доходили тревожащие слухи. Вынужден напомнить, что я не одобряю непосредственное вовлечение заключенных в дела магического контроля без крайней на то необходимости, равно как и… фаворитизм. Задумайтесь об этом, Доминико, если не хотите окончательно скомпрометировать себя в глазах Короны.
Паук промолчал, но во взгляде, украдкой брошенном на меня, промелькнуло смутное беспокойство.
– Для нас подготовили третью гостиную. Пойдемте, – настойчиво повторил верховный обвинитель. – Это не займет много времени. После вы сможете вернуться к вашей… – Он замялся, подбирая определение, но так ничего и не добавил.
Законник нетерпеливо взмахнул рукой и развернулся на каблуках. Паук помедлил буквально секунду, но все же присоединился к главе магического контроля Иллирии.
– Жди здесь, – бросил он через плечо.
Широкая спина в черном кителе исчезла в море шелков и перьев.
Я осталась одна. Без иллюзорной защиты Паука я была полностью открыта для любопытных взглядов жадной до сплетен знати, и их пристальное внимание нервировало и заставляло полубессознательно отступать все дальше и дальше к стене. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, я поискала взглядом сестру, но, к своему неудовольствию, увидела только Аурелио все с той же распутной леди на коленях. Он что-то сердито выговаривал слуге с пустым подносом, яростно жестикулируя и расплескивая вино из зажатого в руке бокала.
Жалость к Дари захлестнула меня горькой волной. Сестра заслуживала лучшей доли, чем такой супруг, который не стесняется выставлять напоказ порочные связи, покрывая жену позором. И как только отец мог допустить такое? Почему вынудил Дари вступить в этот союз? Неужели расчетливый лорд Бальдасарре Астерио потерял прежнюю деловую хватку?
И тут я наконец увидела сестру. Дарианна стояла в противоположном конце бального зала, у двери, ведущей в боковой коридор новой части дворца, как будто хотела оказаться как можно дальше от непутевого мужа. Она не улыбалась и выглядела куда более усталой и менее жизнерадостной, чем во время нашей короткой встречи. Сестра с кем-то разговаривала, но танцующие пары все время скрывали от меня ее собеседника. Внезапно Дарианна шагнула назад, попятившись – или даже скорее отшатнувшись – от бордовых занавесей, закрывавших выход. Ее движение показалось мне резким и нервным, таким странным для обычно изящной Дари.
Обеспокоенная, я сделала несколько шагов в ее сторону. Ближе, ближе. Почти вплотную ко мне пронеслась танцующая парочка, и на мгновение между спинами гостей я разглядела перехваченные изумрудной лентой темные волосы и короткий сюртук мужчины, разговаривавшего с Дари. Он положил ладонь ей на плечо, и она опустила взгляд в пол, явно расстроенная сказанным.
Пошатнувшись, сестра двинулась к бордовым занавесям. Незнакомец последовал за ней. Пары закружились в танце, и я снова потеряла их из виду.
Тревога впилась в сердце острыми когтями. Я не могла оставить Дари. От ее собеседника исходила смутная угроза, которую я ощущала каждой клеточкой своего тела. В высокой фигуре было что-то зловеще знакомое, но разум упорно отказывался складывать детали в цельную картину. Я было потянулась вперед своей энергией, но одернула себя, испугавшись, что незнакомец почувствует мое внимание. Его реакция могла оказаться совершенно непредсказуемой, а Дари была совсем одна…
Я панически огляделась по сторонам. Паук все еще отсутствовал. Очевидно, беседа с верховным обвинителем затянулась, и неизвестно было, когда она завершится. Поэтому я сделала то единственное, что могла. Нащупав в энергетическом хаосе вокруг серебристую нить энергии Дарианны, я тихо, почти крадучись, последовала за удалявшейся сестрой и ее спутником.
Мужчина завел ее в одну из боковых галерей, и я, выждав немного, проскользнула вслед за ними за тяжелую портьеру, отделявшую светлый зал, полный людей и слуг, от тихих приватных комнат нового, незнакомого мне крыла.
Никого. Я ощупала магией коридор с рядом одинаковых дверей, но нигде не ощутила их присутствия. Даже след сестры почему-то пропал.
Осторожно я подергала одну за другой дверные ручки. Где-то было заперто, где-то открыто, но всюду было пусто. Сумрачно-синий квадрат окна в конце коридора освещал погруженное во мрак крыло. Нехорошее предчувствие опустилось на плечи каменной плитой.
Внезапно я что-то почувствовала. Ужас пронзил тело раньше, чем я успела обернуться, раньше, чем поняла, что нужно бежать.
Но бежать было некуда.
Преграждая дорогу к выходу, передо мной стоял, скалясь в нехорошей улыбке, мертвец.
– Посмотрите-ка, кто тут у нас, – растягивая полноватые губы, казавшиеся бледно-синими в падавшем от окна сумеречном свете, произнес Витторио Меньяри. – Малышка Астерио.

* * *

Витторио сделал шаг ко мне, и я, с трудом преодолевая сопротивление скованного ужасом тела, попятилась, отступая все дальше и дальше вглубь темного коридора.
Разум отказывался принимать происходящее. Передо мной стоял тот, кого я считала мертвым все восемь лет, проведенных в стенах тюрьмы. Восемь лет я жила с мыслью, что тогда, во время рокового весеннего бала, я убила человека. Восемь лет я верила, что отбываю заслуженное наказание.
Но эта встреча меняла все.
Все это время Витторио был жив. Он был жив, здоров и свободен, а я, осужденная и забытая, брошенная семьей и женихом, оказалась в тюрьме за его убийство. Убийство, которого не было.
Как? Как такое могло произойти?
Мой упорядоченно-привычный мир рушился на глазах. Кровь шумела в ушах, колени дрожали. Витторио неумолимо приближался.
Спина коснулась холодного оконного стекла. Я вздрогнула, дернулась в сторону, отчаянно надеясь, что сумею обойти Витторио, вырваться, убежать как можно дальше, затеряться в толпе гостей.
Но он оказался быстрее. Одним плавным движением он отрезал мне путь к отступлению. Сдавил ледяной рукой горло, толкнул назад, вжимая спиной в окно.
– Ах, бедная ледяная малышка Астерио, – полноватые губы Витторио Меньяри искривила насмешливая улыбка, – так непривычно чувствовать тебя снова. Скажи, больно, наверное, сознавать, что всем без тебя лучше? Кроме разве что бедняги Доминико, но… – Его рука, проворно расстегнув пуговицы горловины, легла на мою обнаженную ключицу. – Но нам ведь плевать на беднягу Доминико. И ты ему об этом скажешь, ледяная малышка, скажешь, как умеешь только ты, глядя ему в глаза этим надменно-презрительным взглядом. Разобьешь его черное сердечко.
Я ощутила ментальный приказ, набиравший силу с каждым мгновением. Витторио вновь пытался подчинить меня своей воле, сломить, как и тогда, в полутемной гостиной во время весеннего бала. Кожа касалась кожи. Менталист ликовал.
Но я уже не была той маленькой, до смерти перепуганной девчонкой, которую ему когда-то почти удалось сломать. Моя магия всколыхнулась навстречу серебристым щупальцам ядовитого тумана, потянувшимся к разуму. Встала плотным, непроницаемым щитом, отсекая чужое воздействие. А потом толкнула, отгоняя, выжигая остатки морока.
Витторио расхохотался, потирая обожженные пальцы:
– О, малышка отрастила зубки! Жаль только, что страстного огонька ей это так и не добавило. То же постное личико, то же холодное, равнодушное тело…
Его ледяные пальцы скользнули по моему животу до самого пояса юбки. Он провел рукой, словно пробуя на ощупь плотную ткань тюремного платья, фыркнул презрительно, а после, схватившись обеими руками за темный лиф, резко дернул. Мелкие пуговки, рассыпавшись, застучали по паркету.
Я попыталась оттолкнуть его, но сопротивление лишь раззадорило Витторио. Физически он был сильнее и без труда перехватил мои запястья, фиксируя, и разорвал грубую нижнюю сорочку. Довольно хмыкнул, огладив ладонью обнажившуюся грудь, больно ущипнул.
– Нет? – Темная бровь издевательски изогнулась – Ни страстного стона, ни томного вздоха? – Палец обвел контур соска, затвердевшего от холода и страха. – Ничего? – Еще один злой щипок. – Совсем ничего?
Я сжала зубы. Витторио наклонился к моему лицу, почти касаясь губами кожи.
– А я скучал. Думал о тебе. Представлял эти розовые губки, эти твои изящные пальчики… Уж поверь, я бы приучил тебя не кусаться. А как хорошо бы смотрелись алые полосы на твоей белой коже…
Внутри поднялась волна тошноты. Я снова рванулась из его рук, но Витторио легко удержал меня.
– Знаешь, – проговорил он почти задумчиво, – мужчины не любят холодных женщин. Не терпят их. Это… оскорбление нашей страсти. Оскорбления, которые мы, все мы, северяне, вынуждены молча сносить. Но в Ниаретте… Ох, малышка, вот как раз в Ниаретте, на родине бедняги Доминико, есть одна прекраснейшая традиция. На надменную деву, посмевшую отказать лорду, открывают псовую охоту. Только представь, как она, рыдая и задыхаясь, бежит через лес в одной полупрозрачной сорочке, насквозь влажной от пота, крови и слез, и гонит ее многоголосый лай, свист, смех. А уж как с ней забавляются потом… – мечтательно добавил он, наклоняясь к моей шее. Разомкнул губы, коснулся – и острая вспышка боли сопроводила его укус. – Скажу тебе по секрету, мне всегда хотелось попробовать…
Я снова ощутила его гнилостно-терпкое ментальное воздействие. Воображение, разыгравшись не на шутку, рисовало черную фигуру главного дознавателя и злобно скалящихся из-за его спины гончих, и магия Витторио, капля за каплей просачиваясь в мой разум, дополняла образы собак красными горящими глазами, высунутыми языками, капающей слюной. И Паук… сейчас он действительно напоминал паука – кошмарного, многорукого, оплетающего мое безвольное тело липкой белой паутиной.
Я сопротивлялась отчаянно и упрямо, нить за нитью отсекая чужое влияние, вырывая серебристые щупальца с корнем, но в глубине сознания, набирая силу, билась тревожная мысль: а вдруг это правда? Вдруг Паук действительно способен на такое? Ведь намекал же комендант на его… наклонности. Он словно бы знал…
Внезапно Витторио отступил на шаг, разглядывая мое полуобнаженное тело с улыбкой художника, оценивающего созданное им извращенное полотно. Я отшатнулась, вжимаясь в стекло. Рука нащупала округлую медную ручку. То, что я сначала приняла за окно, оказалось выходом на боковой балкон. Я навалилась всем телом, надавила и почувствовала, как дверь подалась. В коридор хлынул поток свежего ночного воздуха.
Я отступила назад, на крохотный узкий балкончик. Подо мной, на высоте двух-трех этажей, тихо рокотали воды канала. Низкая кованая решетка была единственной преградой, отделявшей меня от темной пропасти.
Витторио неторопливо вышел вслед за мной. Он знал: отсюда бежать некуда. В его руке блеснул узкий клинок – стилет, точно такой же, как на реплике, которую я воссоздала из воспоминаний Спиро Дьячелли.
Им, наверное, он вырезал кровавую надпись на груди еще живой Мариссы.
– Женщина, женщина, причина всех бед всегда женщина, как говорил этот идиот Пацци, – нараспев продекламировал Витторио, поигрывая стилетом. – Как бабочка летит, летит…
Я не отрывала взгляда от танцующего в воздухе лезвия. Убийства, женщины, Стефано…
«Он безумец, – вдруг поняла я. – Витторио Меньяри безумен. А безумный менталист, обладающий к тому же значительной силой, представляет для людей огромную, чудовищную опасность».
Витторио мечтательно посмотрел на лезвие, скользнул языком по губам и вдруг рассмеялся каким-то своим мыслям.
– Понимаешь ли ты, – он выделил последнее слово, и я вскинула голову, невольно встречаясь с ним взглядом, – как легко один раз… оступиться. Оступиться, да. Р-раз – и уже летишь вниз. Неостановимо. Навсегда. В холодную бездну, скованный по рукам и ногам…
Бедра коснулись кованых перил. Каблук чиркнул по мраморному полу. Я вцепилась в край балкона, боясь упасть.
Оступиться.
Внизу шумела вода. Глухо плескались волны, разбиваясь о стены дворца. Чернота притягивала, грозила затянуть внутрь, в глубину.
– Эх, женщины. – Темные глаза безумца Витторио неотрывно смотрели в мои. Он словно хотел что-то передать взглядом, что-то, что невозможно было облечь в слова. – Красивые… но какие же глупые. Ничего не видят. Ничего не понимают. Не могут…
Клинок сверкнул в неровном свете фонаря.
Оступиться…
И за мгновение до того, как стилет вошел бы мне в живот, я перегнулась через перила и, нечеловеческим усилием оттолкнувшись, бросила себя прямо вниз, в темные воды канала.

* * *

Сильный удар выбил из легких весь воздух. Распахнутыми от ужаса глазами я наблюдала, как мерно колыхавшаяся поверхность воды становилась все дальше и дальше, по мере того как я погружалась на дно. Тяжелое намокшее платье не давало выплыть, сковывало движения, и я барахталась, билась, словно запутавшаяся в сетях рыба.
Подводное течение, нередкое в каналах Веньятты во время приливов и отливов, повлекло меня прочь от стен дворца. Из последних сил я гребла к казавшейся бесконечно далекой поверхности, к сверкающим бликам карнавала. Холод, казалось, пробирал до самых костей, сводил судорогой руки и ноги. Легкие горели от нехватки воздуха, перед глазами плясали черные точки. Я отрешенно осознала, что еще немного, и я не смогу удержаться от того, чтобы сделать судорожный вдох, и, глотнув воды, окончательно пойду ко дну.
Непрошеные воспоминания вспыхнули перед внутренним взором. Когда-то давно мы с маленькой Дари отдыхали на веньяттской ривьере, и сестра, забыв о предостережениях гувернантки, заплыла на середину реки, не подумав о холодных течениях. Я помнила тот парализующий страх, что охватил меня, когда я осознала, как близка Дари к тому, чтобы попасть в опасный поток. Помнила, как бросилась к мосту, не слушая окриков слуг, как прыгнула в воду прямо навстречу беспечной сестре. Я оказалась в самом центре, и сильное течение едва не увлекло меня на глубину.
Тогда я стойко сопротивлялась потоку, то погружаясь в воду, то снова всплывая, но ни на секунду не теряла из виду сестру. Кричала, срывая голос, чтобы она поворачивала назад, к берегу. Я почти выбилась из сил, сражаясь с холодным течением, а Дари наблюдала за мной с недоуменным непониманием. Она так и не пересекла черты, разделявшей теплые и холодные речные воды, и оттого мои потуги казались ей какой-то странной игрой.
Мне все же удалось выплыть, и к берегу мы возвращались уже вместе. Я рассказала Дари о грозившей ей опасности, и сестра, всхлипнув от запоздалого страха, подставила мне плечо, помогая плыть. Вечером гувернантка нажаловалась отцу, и он долго отчитывал меня за глупость. С тех пор я запомнила, как коварны могут быть течения, но, похоже, так и не научилась соизмерять риск и не влезать в неприятности, пытаясь помочь сестре.
У одной из маленьких площадей канал расширялся, и течение ослабло, позволив сделать последний отчаянный рывок и наконец достигнуть поверхности. Скованное судорогой тело окоченело настолько, что мне с трудом удалось вдохнуть. Я надсадно закашлялась, сплевывая мутную воду.
Сквозь слипшиеся ресницы я различила яркие пятна огней: на площади раскинулась ярмарка, слышались голоса, музыка, смех. У моста, спиной к воде, стояли два законника. Я попыталась закричать, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Течение протащило меня дальше, безумно близко, но недосягаемо далеко, унося в переплетение каналов и улиц, выбросив лишь в нескольких кварталах от площади на чьей-то тихой и безлюдной пристани.
Я выползла на мостовую в конце узкого переулка, выходившего прямо к воде. Ноги и руки не слушались, меня била крупная дрожь. Я совершенно не понимала, где нахожусь и как вернуться обратно. И Дари… она могла быть в опасности.
А самое худшее, что я ослушалась Паука. Я, заключенная, которая должна была находиться под постоянным наблюдением, оказалась вдали от своего надзирателя. И это могло бы считаться побегом. А наказание за побег в Бьянкини было одно: незамедлительная казнь.
От этой мысли меня затрясло еще сильнее.
Внезапно по телу, по мокрому разодранному платью, пробежал луч света. Он ослепил меня, и я вскинула руку, прикрывая глаза.
– Здесь! – раздались чьи-то крики. – Она здесь!
По брусчатке загремели тяжелые шаги, и я прекрасно понимала, кто это.
Ко мне бежал главный дознаватель, а за его спиной виднелись силуэты четверки законников с фонарями.

* * *

Я в панике вжалась в стену. Они неслись на меня – топот множества ног отражался от стен переулка, рождая пугающее дробное эхо. Фонари, покачивавшиеся в руках законников, искрились, словно глаза черных призрачных гончих. Свет бил Пауку в спину, и зловещая черная тень ложилась на мостовую, подбираясь все ближе и ближе, заслоняя собой все.
Я скорчилась на мокрых камнях, закрыла руками голову и приготовилась к худшему.
Не сбавляя шага, главный дознаватель практически рухнул передо мной. Пальцы больно впились в плечи. Я с трудом подняла голову. Лицо Паука в переменчивом контрастном свете показалось мне искаженным от ярости.
– Я не пыталась сбежать. – Слова, быстрые, сбивчивые, вырывались с хриплым присвистом. – Господин главный дознаватель, лорд Эркьяни, я не пыталась сбежать, я не хотела… это было… я не пыталась сбежать…
Горло свело спазмом. Я вцепилась в рукава его кителя едва гнущимися от холода пальцами и посмотрела на него с отчаянной мольбой.
– Я не… Меньяри… он… Дари… Дарианна… он…
Мрачный взгляд заставил меня замолчать на полуслове.
– Он тебя трогал? – глухо и низко прорычал Паук.
Я помотала головой, не вполне уверенная, что же он хотел услышать. Витторио касался меня, пытаясь подчинить, но он был достаточно осторожен, чтобы не оставить ментального следа, который можно бы было считать.
Главный дознаватель сжал руки в кулаки и поднялся на ноги. Я попыталась встать вслед за ним, но окоченевшее тело отказалось слушаться. Сознание на мгновение помутилось, и следующим, что я увидела, была неумолимо приближавшаяся брусчатка мостовой. Я внутренне сжалась, приготовившись к удару, но Паук поддержал меня, не давая упасть.
Он вдруг оказался близко, слишком близко. Прижал меня к себе, едва не касаясь обнаженной кожи, и я отчаянно дернулась назад, вырываясь из этих почти объятий, потому что это было совершенно неприемлемо, опасно и против всех правил. Главный дознаватель разжал руки, отпуская меня.
Я замерла у стены, тяжело, надсадно дыша. Рывок отнял слишком много сил. Проследив за потемневшим взглядом Паука, я заметила, что порванное платье сползло с плеча и широко распахнулось, открывая грудь. Нужно было как-то прикрыться, но я не могла даже поднять руку. Только стоять вот так – полуобнаженной и уязвимой – и смотреть в желто-карие глаза в нелепой надежде, что Паук не причинит мне вреда.
– Господин главный дознаватель… – Один из законников приблизился, привлекая внимание Паука.
Я не успела даже поднять голову. Паук торопливо содрал китель и набросил его на мои дрожащие плечи, прикрывая разорванное платье. Резко развернувшись и заслонив меня спиной, он рявкнул на побледневшего законника:
– Плащ для заключенной, живо! И флягу горячего вина! Найдите ресторан! – Секундное колебание вызвало у главного дознавателя еще одну вспышку ярости. – Выполнять, быстро! Вон отсюда!
Все четверо сопровождающих главного дознавателя разом вздрогнули и бросились исполнять приказ. Паук перевел взгляд на меня. Глаза его гневно блестели, ноздри хищно раздувались. Черная энергия клубилась вокруг нас горячим яростным вихрем.
– Я не пыталась… – вырвалось беспомощное признание.
Паук оборвал меня нетерпеливым жестом:
– Я слышал.
Легко подхватив меня на руки, главный дознаватель двинулся вверх по переулку. Сжав губы в тонкую линию, Паук напряженно молчал, и я не могла понять, поверил ли он моим словам или давно все для себя решил. Жар его тела проникал даже сквозь плотный китель, и хотя дрожь так и не утихала, я немного согрелась.
У входа в маленький ресторанчик на углу улицы нас ожидали законники. Один из них держал теплый плащ. Хозяин, дородный мужчина в карнавальном костюме, стоял на пороге, комкая в руках шутовской колпак. Он заметно нервничал.
– Всех посетителей вон, – распорядился Паук, заворачивая меня в плащ и заходя внутрь. – Для меня и моей спутницы два кресла, жаровню, флягу вина со специями по-ниареттски. – Увидев, как побледнел хозяин ресторанчика, главный дознаватель добавил, чуть смягчившись: – Дело службы магического контроля. Все убытки компенсирует Корона.
Хозяин почтительно поклонился.
В маленьком зале было немноголюдно. Большинство посетителей предпочли уйти еще с первым появлением законников, остальные же спешно засобирались при виде нас с главным дознавателем. Служанки уже тащили к камину два высоких кресла и поднос с закусками. Из кухни в облаке ароматного пара высунулась женщина, сообщив, что вино для господ законников скоро будет готово. Принюхавшись к запаху специй, Паук удовлетворенно хмыкнул.
К главному дознавателю робко подошла понукаемая хозяином служанка. В руках она держала свернутое платье. Испуганно покосившись на меня, девушка пробормотала что-то про «одежду для промокшей госпожи» и показала дрожащей рукой в сторону кухни, где я могла бы переодеться. Немного поколебавшись, Паук кивнул.
На кухне, наполненной жарким паром, суетились работницы ресторанчика в одинаковых платьях и передниках. У плиты над кастрюлькой с вином склонилась низкорослая женщина. Судя по одежде, куда более дорогой, чем носили служанки, это, скорее всего, была жена или сестра хозяина заведения. Она бросила на меня короткий оценивающий взгляд и вернулась к своему занятию.
Служанка положила на стул одежду и, пятясь, выскочила вон вслед за другими девушками. Одна лишь хозяйка, невозмутимая как скала, осталась помешивать напиток в стоявшей на огне кастрюльке.
Я развернула сверток. Темное форменное платье – такое же, как носили работницы, только без обязательного белого передника – было теплым и приятным на ощупь. Внутрь была завернута льняная нижняя сорочка. С наслаждением сняв с себя промокшую насквозь одежду, я натянула принесенные вещи, чувствуя, как продрогшее тело наконец-то начинает согреваться.
Платье служанки сидело отлично, разве что пришлось потуже затянуть шнуровку на груди и талии. Но вот вырез… Правила, принятые в Бьянкини, предписывали заключенным менталистам оставлять как можно меньше обнаженной кожи, и вся моя привычная одежда была плотной, длинной и застегивавшейся под самым горлом. Новое платье, напротив, больше обнажало, чем скрывало. Рукава до середины предплечья, темный лиф, обрамленный белым кружевом, выставлявший напоказ ложбинку меж грудей. Все это должно было завлекать клиентов, но для меня было совершенно неприемлемо.
Посмотрев на ворох одежды, сброшенной на пол в углу кухни, я выудила оттуда китель главного дознавателя и надела поверх платья, застегнув на все пуговицы. Изнутри он немного промок и конечно же был мне велик, но это было все же лучше, чем выйти к законникам, сверкая почти голой грудью.
Чулок мне не принесли. От мысли, что придется сейчас снова надеть свои прежние сырые чулки, меня бросило в дрожь. Вздохнув, я решила остаться без них. А вот мокрые сапожки заменить было нечем. Я с трудом натянула их на голые ноги, и от холодной задубевшей кожи тут же вернулся озноб.
– Старое-то свое оставь, детка, – не отрываясь от работы, бросила мне хозяйка. – Коли успею, подштопаю немножечко. – Она вдруг посмотрела на меня ласково и с какой-то материнской жалостью. – Кто ж тебя так, горемычная? Отказала, что ли, кому не стоило?
Я только покачала головой. В ушах звенел смех Витторио.
– Ну иди. – Женщина кивнула в сторону дверей. – Сейчас вино вынесут.
Паук ожидал в опустевшем зале у камина. Он оглядел меня с ног до головы, хмыкнул, увидев нелепо сидящий длинный китель, рукава которого закрывали мои руки почти до кончиков пальцев, и жестом указал на свободное место возле себя.
Я не села – рухнула в кресло. Я едва стояла на ногах. Встреча с Витторио Меньяри и купание в ледяном канале совершенно вымотали, и я держалась из последних сил.
Паук сел напротив. Служанка протянула ему вино, и он тут же передал его мне. Я обхватила ладонями обтянутую кожей металлическую флягу, с наслаждением вдохнула горячий пряный пар.
– Что произошло? – отрывисто спросил главный дознаватель.
– Я не… – Весь его вид, хмурый, недобрый, вызывал непреодолимое желание вновь начать оправдываться, да и призрачный образ Паука в окружении гончих, готовых разорвать добычу, засел в голове.
Он фыркнул.
– Кто на тебя напал?
Почти против воли я вздрогнула, вспоминая холодные пальцы Витторио Меньяри, его безумную улыбку, отравляющее прикосновение ментальной магии. Волна леденящего ужаса пробежала по телу, я отчаянно вцепилась во флягу с вином и сделала большой глоток в надежде хоть немного успокоиться. Горячая жидкость огнем прокатилась по горлу.
– Мертвец, – выдохнула я. И, видя, как нахмурился Паук, тихо добавила: – Вы не поверите…
– Рассказывай.
– Я… я могу создать реплику…
Главный дознаватель не дал мне договорить.
– Тебя протащило по каналам практически до окраины города, весной, в ледяной воде, – резко произнес он. – Применять магию в таком состоянии… Энергетическая реплика не пройдет даром. Пей, – он указал на вино, – тебе нужно согреться. И рассказывай.
Я говорила долго, и чем больше подробностей этого вечера я разворачивала перед Пауком, пропустив лишь оскорбления Витторио, адресованные лично лорду Эркьяни, тем более нереальной и неправдоподобной казалась мне встреча с младшим Меньяри. Безлюдный коридор, исчезнувшая сестра. Человек, который должен был быть мертвым. И его странные безумные слова…
Главный дознаватель выслушал, не перебивая. Закончив рассказ, я никак не могла решиться поднять голову и видела только руки Паука, сжатые в кулаки до побелевших костяшек. Я ждала – он скажет, что ему доподлинно известно: Витторио Меньяри мертв. А значит, вся моя история – наглая выдумка, призванная прикрыть неудавшуюся попытку побега.
Но Паук не произнес ни слова.
– Вы не верите мне, – выдавила я, чтобы прервать это тягостное молчание.
– Твои слова невозможно доказать, – ровно ответил главный дознаватель. – Невозможно использовать в суде. Ты заключенная, менталист. Никто не поручится, что ты не изменила свои воспоминания. Даже если будет сделана полная реплика…
– Вы мне не верите.
Я почувствовала прикосновение к плечу и впервые за все время, что мы с Пауком сидели в опустевшем зале, подняла на него взгляд.
– Верю, – только и сказал он. Главный дознаватель смотрел на меня с какой-то странной, непонятной тоской во взгляде. – Как я могу тебе не верить? Разве кто-то может не верить тебе и оставаться в своем уме? Тебе… – Он хотел добавить еще что-то, но тут дверь ресторанчика с грохотом распахнулась.
Раздались быстрые шаги приближавшегося к нам человека.
– Господин главный дознаватель, – я не стала оборачиваться, но по голосу узнала законника, сопровождавшего Паука чуть раньше, – нам только что сообщили, что в Большом канале недалеко от Северных ворот обнаружено тело мужчины. Господин Лекко ожидает вас, его чинторро уже прибыл.
– Дайте мне три минуты, и я присоединюсь к вам.
Я попыталась подняться, но ноги, ватные, непослушные, не держали. Перед глазами возникла протянутая ладонь Паука. Он снова был без перчаток.
Я вяло оттолкнула его руку.
– Н-не надо. Я… Я сама.
Язык заплетался, слова давались с трудом. Крепкое пряное вино, да к тому же выпитое на голодный желудок, похоже, ударило в голову. Я предприняла еще одну попытку встать. Мир покачнулся, и не оставалось иного выбора, кроме как вцепиться в главного дознавателя, чтобы не рухнуть обратно в кресло.
Паук обхватил меня за плечи, помогая удержать равновесие. Хозяин ресторанчика подошел к нам, подобострастно поклонился. Я слышала, как Паук о чем-то договаривался с ним, но слова доносились словно сквозь толщу воды. Кажется, вопрос был решен быстро. Хозяин мелко закивал и вместо выхода зачем-то повел нас наверх.
Поднявшись по узкой лестнице, мы оказались в небольшой, но опрятной комнате. У камина, где весело потрескивал огонь, стояли столик и кресло. На широкую кровать я старалась не смотреть.
Выпроводив хозяина, Паук усадил меня в кресло и присел передо мной на корточки. Я с трудом сфокусировала на нем мутный взгляд.
– Дарианна…
– С ней все в порядке. Я видел ее на балу, – произнес главный дознаватель. – Оставайся здесь. Я скоро вернусь.
– Я не… – пробормотала я, но, увидев насмешку в глазах Паука, не стала договаривать.
– Ты не собираешься убегать. Я знаю. Я понял.
Он поднялся и быстрым шагом вышел из комнаты. Хлопнула дверь.
«Оставайся…»
Наверное, после осмотра тела Паук собирался отвезти меня в Бьянкини. Я выпрямилась в кресле и приготовилась ждать. От камина шли волны тепла, и приходилось прилагать усилия, чтобы оставаться в сознании и не позволить себе провалиться в глубокий сон. Мне нужно было дождаться возвращения главного дознавателя. Нужно было дождаться… Еще немного…
Все остальное мне, должно быть, пригрезилось. И как меня осторожно, но уверенно подняли на руки, и как перенесли на кровать, уложив почти бережно. Как разули, аккуратно касаясь лодыжек, и легкая, приятно покалывающая энергия пробежалась по обнаженной коже, впитываясь.
Это должно было мне почудиться, потому что, когда кровать рядом со мной продавилась от веса чужого тела, я нисколько не встревожилась. Напротив, странное спокойствие переполнило меня, погружая в глубокий сон.

* * *

Удивительно, но, когда я проснулась, я чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Судя по яркому свету за окном, было позднее утро. В незнакомой комнате я была одна. Тлели последние угли в камине. На кресле лежал помятый плащ.
Память возвращалась урывками. Витторио Меньяри, ледяная вода, Паук, разговор. Я смутно помнила, как главный дознаватель ушел по какому-то важному делу, оставив меня в комнате на втором этаже ресторанчика. Но вот после…
Очевидно, кто-то раздел меня. Мокрые сапожки стояли у камина, вывернутые так, чтобы кожа внутри сохла быстрее. Я точно помнила, что лежала на левой стороне кровати, но правая половина тоже показалась примятой, хотя я не могла с уверенностью утверждать, что там действительно кто-то спал. На вбитом в стену крючке висело мое форменное черное платье, высушенное и немного подлатанное доброй хозяйкой. Кителя Паука нигде не было видно. Все говорило о том, что главный дознаватель возвращался сюда, но действительно ли он провел со мной ночь?
Шерстяные чулки отсутствовали. Я зашарила взглядом по комнате, но, похоже, они потерялись вместе с разодранной нижней сорочкой. Вместо них на кресле обнаружились сложенные вчетверо чулки из тончайшего полупрозрачного шелка.
Неопределенно хмыкнув, я оставила чулки лежать там же, где нашла, и быстро переоделась. Натянула платье, а сапоги, еще хранившие внутри тепло от каминного огня, пришлось опять надевать на голые ноги. Я надеялась, что смогу отправиться в Бьянкини, а там можно будет обратиться к Бьерри и получить новую форменную одежду у тюремного кастеляна.
Паук сидел в зале ресторанчика. После карнавала было еще слишком рано для первых посетителей, но хозяин уже подал важному гостю горячий кофе, а из кухни доносились упоительные запахи готовящегося завтрака. Увидев меня, главный дознаватель махнул рукой, приглашая за стол.
Я вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, правда ли, что Паук ночевал вместе со мной. Он ничего не сделал, быть может, даже почти не прикасался ко мне, если не считать снятых сапог. Но отчего-то я сейчас чувствовала себя очень неловко, и это контрастировало с ощущением безмятежного спокойствия, которое осталось в памяти от минувшей ночи, от теплого тела рядом, от чужой энергии, чуть покалывавшей кожу…
Паук пил кофе с невозмутимым видом. На столе лежали листы с отчетами.
«Точно, – вспомнила я. – Тело в Большом канале. Старший дознаватель Лекко присылал чинторро».
Проследив за направлением моего взгляда, Паук сложил стопочкой бумаги и отодвинул в сторону.
– Ничего важного, – безразлично произнес он. – Самоубийство. Погибший – мужчина из городских, его семью пока ищут. Застрелился, судя по отверстию от выстрела, из энергетического оружия. Сам револьвер не обнаружили, но под одеждой была скрытая кобура. Есть след ментального воздействия, но слабый, почти стершийся: тело слишком долго пробыло в воде. К нашему делу это отношения не имеет.
Хозяйка сама вышла в зал, водрузила на стол корзинку со свежеиспеченными корнетто, блюдо с мягким сыром, пряными колбасками, травами и специями и несколько десятков крохотных пирожных. Паук сразу принялся за еду, я же медлила. Убитый человек никак не выходил из головы.
– Кто он? – все же решилась спросить я.
Главный дознаватель отложил в сторону приборы и посмотрел на меня. Я не отвела взгляда. Пожав плечами, Паук вытянул в воздухе раскрытую ладонь. Почти незаметное движение пальцами – и над столом возникла угольно-черная энергетическая реплика распростертого на набережной тела, достаточно подробная, чтобы разглядеть все вплоть до узора на ткани форменного костюма, который носили слуги во дворце лорда Астерио.
Я наклонилась вперед, чтобы разглядеть лицо, и уже потянулась к реплике Паука, желая немного повернуть ее с помощью своей силы, но, прежде чем я успела прикоснуться к чуть потрескивавшим черным линиям, главный дознаватель сам передвинул ко мне созданную им иллюзию.
– Я знаю этого человека, – сказала я. – Он прислуживал на вчерашнем балу. Я несколько раз видела его рядом со старшим сыном лорда Ренци Меньяри. – В голове вновь встал образ Аурелио, прижимавшего к себе хихикающую девицу в маске. – Он вел себя странно. Как-то… излишне неловко. Кажется, уронил что-то – издали было не разглядеть.
– Если верить показаниям дворцового управляющего, этот человек работал охранником, – медленно проговорил Паук.
– Я могу создать энергореплику, если нужно, – тут же предложила я, но Паук покачал головой.
– Не нужно. Вчера тебя протащило по каналам от самого дворца. Ранней весной в северных землях море слишком холодное для такого… купания.
– Господин главный дознаватель, – возразила я, быть может, излишне резко, – у меня большой энергетический резерв. И к тому же, как вам прекрасно известно, если не допускать сильного перерасхода, он восстанавливается за ночь.
Паук только фыркнул.
– Разве детей первых семей не учат не растрачивать резерв попусту? – Он посмотрел на меня снисходительно-насмешливо и добавил, немного смягчившись: – Я тебе и так верю. Успокойся.
Но по тому, с какой поспешностью главный дознаватель доел завтрак, перебросился парой слов с хозяином и хозяйкой и нетерпеливо застыл у входа, ожидая, когда я надену плащ и последую за ним, чувствовалось, что мое беспокойство передалось и ему.
Полчаса спустя мы уже вновь были во дворце лорда Астерио. По пути Паук отдал законникам несколько коротких распоряжений, и к тому моменту, как мы добрались до места, нас уже ожидал целый отряд – не меньше двух десятков человек. Лекко и Пьетро, бессменный поверенный отца, стояли на крыльце с одинаково встревоженными лицами.
– Господин главный дознаватель. – Пьетро поклонился Пауку, скользнув по мне намеренно равнодушным взглядом. Он, без сомнения, узнал меня, но предпочел не заострять на этом внимания. – Чем обязаны столь раннему визиту?
Паук хмуро оглядел собравшихся.
– У меня есть основания считать, что вчера во время бала было совершено убийство с применением ментальной магии, – заявил он. Старший дознаватель и Пьетро сохранили невозмутимость, но я заметила, что некоторые из младших законников вздрогнули. – Нам необходимо обыскать дворец.
Поверенный скрестил руки на груди:
– К сожалению, лорд Астерио отбыл по важным делам еще рано утром. Я сообщу ему о вашем визите сразу же, как он вернется, и договорюсь о дате, когда вы, господа, можете прийти с осмотром.
Он повернулся, давая понять, что разговор окончен, но взгляд Паука пригвоздил его к месту. Понятливый Лекко быстро сунул в руки главного дознавателя жесткую папку с бумагами и переносной набор с пером и чернильницей. Паук чиркнул несколько слов, расписался и протянул лист Пьетро.
– Этого должно быть достаточно, – холодно сказал он, отдавая Лекко приказ подготовиться к проведению обыска. – Если лорд Астерио потребует официальные отчеты, я готов лично встретиться с ним и предоставить необходимые бумаги. В рамках установленной отделом магического контроля Иллирии секретности, разумеется.
Поверенный скривился и обреченно кивнул.
– Бумаги понадобятся, – подтвердил он. – Не сомневайтесь.
Законники резво рассредоточились по дворцу. После приема парадные залы были переполнены слугами, приводившими дворец в порядок, и Пьетро распорядился передать лакеям и горничным приказ «оказывать господам законникам всяческое содействие в их поисках».
Поверенный вызвался проводить Паука в отдельный кабинет, где господину главному дознавателю было предложено ожидать результатов обыска. Пьетро выглядел крайне недовольным, но оспаривать авторитет главного дознавателя в отсутствие лорда Астерио не решился.
Горничная принесла поднос с кофе. Пьетро и Паук расположились за широким письменным столом, я же примостилась на краешке кресла в дальнем углу кабинета, остро чувствуя себя лишней. Главный дознаватель воссоздал энергетическую реплику, и поверенный с тревогой вгляделся в черты незнакомого мужчины.
– Ваш управляющий сообщил, что этот человек служил во дворце охранником.
– Да, Массимо. – Пьетро безразлично кивнул. – Сожалею о его смерти. Впрочем, не могу сказать, что знал его лично. Весь штат дворцовой прислуги известен только нашему управляющему.
– Понимаю. Однако вчера Массимо не было среди охраны дворца. Он находился в зале и вместе с другими слугами подносил гостям еду и напитки. У меня есть сведения, что вчера его видели рядом с лордом Аурелио Меньяри.
Главный дознаватель пристально, с легким прищуром посмотрел на Пьетро. Поверенный оттянул воротничок, словно пытался ослабить узел шейного платка.
– Господин главный дознаватель… вы уверены, что он был… вы обсуждали это с управляющим? – поспешно проговорил он – Возможно, в зале требовались лишние руки, и Массимо предложили прибавку к жалованью за эту работу? Такое случается, знаете ли… Мы всегда все фиксируем, я могу поднять домовую книгу…
– Поднимайте.
Коротко поклонившись, Пьетро вышел, оставив нас одних. Я подняла голову и встретилась взглядом с Пауком. Тот постукивал пальцами по резной столешнице и казался полностью погруженным в собственные мысли.
Раздался робкий стук в дверь. Паук отозвался, верно ожидая Пьетро или старшего дознавателя Лекко с докладом, но замершая на пороге женщина удивила нас обоих. Леди Тианна Астерио, вторая жена лорда Бальдасарре.
Тиа. Когда отец впервые представил нам будущую леди Астерио, сразу же четко обозначив, что ждет от нас с Дари неукоснительного послушания и почтительности по отношению к молодой мачехе, я, еще не до конца оправившаяся после гибели матери, пришла в замешательство. Невеста лорда Бальдасарре, дочь одного из лордов младшей ветви рода Себастьяни, была старше меня едва ли на десяток лет, а рядом с отцом выглядела почти девочкой. Высокая, черноглазая и темноволосая, совсем не похожая на нашу мать, она смотрела со смесью настороженности и интереса.
Должно быть, она представляла будущую семейную жизнь совсем иначе – без переезда в чуждые земли, без брака с суровым властным вдовцом, скупым на слова и проявления нежных чувств и уже имевшим двух подрастающих дочерей. По законам Веньятты лишь дети от первого брака имели право наследования, если лорд земель не распорядится иначе, и судьба наших сводных братьев и сестер целиком зависела от благосклонности лорда Астерио. И тогда, глядя в темные растерянные глаза невесты отца, одной рукой поглаживая по спине притихшую, непривычно хмурую Дари, я гадала, понимала ли будущая мачеха, насколько хрупким и непрочным было ее положение в Веньятте.
Тиа приняла свою новую роль со спокойным смирением. Она никогда не пыталась заменить нам мать, не читала нотаций и не навязывала своего общества, но каким-то невероятным образом сумела найти общий язык со мной и Дари, поначалу неприязненно отнесшейся к новому браку отца. Со временем первое впечатление сгладилось, и я полюбила Тианну искренне и глубоко – как старшую подругу и мудрую женщину, в которую выросла молодая девушка с огромными черными глазами.
Даже обычно холодный и отстраненный отец за годы брака стал проявлять к супруге теплую привязанность. Я до сих пор помнила, как тронула его губы гордая улыбка, когда Тиа родила сына, как иногда они обменивались молчаливыми, но очень выразительными взглядами на званых приемах, словно ведя разговор, понятный им одним. Мне казалось, они были по-своему счастливы, и я не могла не радоваться за мачеху, которой все же удалось найти свое место в холодной торжественной Веньятте.
Я и не предполагала, что встречу ее во дворце, раз вчера она не появилась на балу, но округлившийся живот красноречиво объяснил причину ее отсутствия. Беременность необычайно шла ей, окрашивая румянцем щеки и придавая какое-то особое женское очарование. Длинное синее платье, расшитое серебристыми нитями, струилось от высокой груди до самого пола, не стесняя движений и подчеркивая изменившуюся фигуру. В остальном же Тиа, чей возраст уже приближался к сорока годам, совершенно не изменилась. Прямая, стройная, без единой морщинки на лице или седого волоса в косах затейливой прически, она держалась с достоинством истинной первой леди земель.
– Яни? Мне сказали, что ты здесь… – Мачеха взволнованно оглядела меня, а после обратилась к Пауку: – Господин главный дознаватель, вы позволите?
Тот кивнул:
– Хорошо. Только учтите…
– Да-да, я помню правила, – заверила она. – Никаких контактов. Мы побеседуем при вас, и я сразу же уйду.
Леди Астерио пододвинула ко мне второе кресло и села рядом. Какое-то время она мяла в руках кружевной платок, опустив взгляд. Чувствовалось, что она очень хотела поговорить, но не могла найти слов, чтобы начать.
– Бальдо рассказал, что почувствовал тебя на балу, – наконец тихо произнесла мачеха, и сердце болезненно сжалось. – После стольких лет… Он был очень взволнован.
– Не сомневаюсь, – ответила я чуть резче, чем хотела.
Тианна дернулась, словно от пощечины, рот ее болезненно искривился. Странно, но где-то в глубине души мне было приятно видеть столь явную тень раскаяния на лицах тех, кто бросил меня в тюрьме восемь лет назад. Бросил – даже несмотря на то что Витторио Меньяри остался жив. Мое темное удовлетворение имело дурной гнилостный привкус, но я ничего не могла с собой поделать.
– Ты уже знаешь про Дари? – спросила Тиа. – Она и Аурелио Меньяри…
– Да.
– На этом союзе настоял лорд Ренци. Твой отец долго сопротивлялся, но в конце концов пошел у него на поводу. Не самое лучшее его решение.
Пухлые губы Тиа сжались в жесткую тонкую линию. Похоже, распутство Аурелио, открыто демонстрируемое на званых приемах, вызывало у нее едва сдерживаемое раздражение. И, наблюдая сейчас за реакцией мачехи, я бы не удивилась, узнав, что отец, выдавая замуж Дари, был более чем осведомлен обо всех похождениях будущего зятя. И все равно…
– Ох, Яни! – горько воскликнула Тианна. – Если бы все это происходило за закрытыми дверями где-нибудь в отдаленном поместье, мы бы еще могли понять. Но в последнее время поведение Аурелио переходит все мыслимые границы. Дари места не находит. А вчерашняя выходка? Леди Паолина! – Тиа скривилась в брезгливой гримасе. – Да в ее постели, по слухам, перебывала половина лордов и господ Веньятты. Мне после такого к Аурелио подходить противно, а малышке Дари с ним еще приходится… Старые лорды уже теряют терпение. Ромилии нужен наследник…
Мачеха запнулась на полуслове, поняв, что сболтнула лишнего, и покосилась на главного дознавателя. Паук успешно делал вид, что поглощен изучением бумаг и не обращает никакого внимания на наш разговор, но я знала – он слышал каждое слово.
– Как дети? – задала я вопрос, чтобы перевести беседу на более приятную для леди Астерио тему.
Спросить про Витторио я так и не решилась. Не хотелось слышать, как мачеха будет выкручиваться, пытаясь обелить решение отца оставить меня в заточении.
Тиа грустно вздохнула.
– У Берто опять лихорадка, ты же знаешь, все эти дожди и туманы… – Она устало потерла виски. – Лекари только руками разводят. Вчера всю ночь не отходила от его постели, пришлось даже пропустить прием в честь возвращения Дари. Но хорошо, что моя магия помогает хотя бы на время сбить жар. Сейчас он наконец уснул.
Я сочувственно кивнула. Умберто, первенец мачехи, был болезненным ребенком, и, видимо, с возрастом ситуация не становилась лучше.
– Шесть лет назад у нас с твоим отцом родились еще двое, – добавила леди Астерио, и в голосе ее зазвучала неподдельная гордость. – Близнецы, девочки. Очаровательные малышки. И вот, – она погладила себя по огромному животу, который уже не могли скрыть никакие пышные юбки, – появится к началу лета. Я думаю, будет мальчик.
– Рада за тебя, Тиа. – Я искренне улыбнулась, и мачеха тоже расцвела в ответной улыбке.
В дверь снова постучали. На этот раз вернулся Пьетро в сопровождении управляющего. Оба заметно нервничали. Поверенный нес огромную книгу в толстом переплете. Увидев леди Астерио, мужчины вежливо поклонились ей, а затем без промедления проследовали к столу, за которым расположился главный дознаватель.
Паук быстро пробежался взглядом по услужливо открытой управляющим странице.
– Как вижу, никаких записей о переводе нет.
Управляющий гулко сглотнул, промокая со лба выступивший пот.
– Все верно, господин главный дознаватель, – пролепетал он. – Действительно нет.
Паук пролистал еще несколько страниц в поисках упоминаний о Массимо. Отыскав имя охранника, он ткнул длинным пальцем в нужную запись. Управляющий и поверенный дружно склонились над книгой.
– Вот, – главный дознаватель постучал ногтем по листу, – Массимо расписался за получение табельного энергетического оружия для охраны территории дворца. Датировано… вчерашним числом. Все верно?
Управляющий кивнул.
– И записи о том, что оружие было сдано, нет.
Новый кивок.
– В таком случае, как видите, у меня есть все основания на обыск.
Я повернулась к мачехе:
– Тиа, как так вышло, что вчера в зале прислуживал охранник? Он даже табельное оружие не сдал.
Она озадаченно нахмурилась, помассировала виски. Обычно мачеха всегда сама следила за приготовлением дворца к приему гостей, но, видимо, беременность и болезнь Берто вынудили ее отойти от дел.
– Бальдо в последнее время нездоровилось, – наконец ответила она, – и Дари с мужем вызвались помочь с последними приготовлениями к карнавалу. Да и старый лорд Ренци зачем-то решил вмешаться. Привез с собой господина верховного обвинителя, а тому вздумалось обеспечить дворец какой-то дополнительной охраной из своих ребят. Уж не знаю, эти-то молодцы куда смотрели, раз проморгали в зале человека с оружием…
Мачеха вздохнула, устало и немного виновато, словно бы чувствовала ответственность, что не смогла удержать ситуацию под контролем. А затем поднялась с кресла, расправила плечи. Лицо ее, всего несколько минут назад выражавшее радость и оживление, закаменело, взгляд стал холодным и жестким. Сейчас передо мной стояла не Тиа, которая когда-то приходила к нам с Дари в спальню рассказать занимательную историю на ночь, а Тианна Астерио, первая леди земель Веньятты.
– Господин главный дознаватель, – осведомилась она, – получается, вчера в моем доме среди гостей расхаживал вооруженный человек, не имевший никаких прав на проход во дворец?
– Именно так, миледи, – подтвердил Паук.
– Будьте уверены, мы проведем свое расследование, и виновные в этой, – она покосилась на управляющего, и тот потупил взгляд, – преступной халатности будут должным образом наказаны.
– Но, миледи, в такой-то суматохе… – начал было управляющий, но Тианна оборвала его взмахом руки:
– Соберите в холле старших слуг, отвечавших за порядок в парадных залах. Всех до единого. Пошлите за теми, кого сегодня нет во дворце. Мы выясним, кто и когда видел, слышал или общался с этим Массимо. Кто выдал ему униформу, кто отдавал распоряжения, в какой части зала он должен был прислуживать. Все, что мне удастся узнать, я в письменном виде передам в отдел магического контроля. Господин главный дознаватель, – она обернулась к Пауку, – вы позволите скопировать вашу реплику?
– Конечно, миледи, – ответил Паук, воссоздавая над столом лежащее тело охранника.
При виде простреленного черепа на лице Тианны не дрогнул ни один мускул. Она наскоро перечертила энергетическую реплику тонкими серебристо-алыми линиями. Несколько пассов руками, выплеск силы – и перед нами возник образ Массимо, каким он был до самоубийства. Вылепленный грубыми штрихами, без особых подробностей, он тем не менее был узнаваем. Я могла сказать точно, что именно этого человека видела рядом с Аурелио Меньяри. Оглядев копию, главный дознаватель уважительно кивнул.
Я ощутила прилив гордости за мачеху. Тиа любила рисовать и заниматься лепкой из гипса и глины и в свое время по памяти создала немало бюстов отца и наших с Дари портретов. Вот и сейчас живое воображение сыграло ей на пользу. По реплике безжизненного тела многие слуги могли бы не опознать дворцового охранника, зато так им точно будет проще вспомнить Массимо.
Мачеха повернулась ко мне. На мгновение маска первой леди Астерио на ее лице треснула, показав краешек мягкой улыбки.
– Была рада увидеть тебя, Яни, – проговорила она.
Кивнув главному дознавателю, Тианна направилась к выходу. Управляющий и поверенный потянулись за ней.
– Ну вот, снова, – вполголоса пробурчал себе под нос Пьетро, прежде чем за ними успела захлопнуться дверь. – Кажется, совсем недавно одного законника отвадить не могли, а теперь это…
Я привстала в кресле. Главный дознаватель, среагировавший куда быстрее, метнулся к выходу. Его внезапный порыв заставил всех вздрогнуть, а Пьетро испуганно втянуть голову в плечи.
– Какого законника? – спросил Паук, подаваясь ближе к поверенному.
– Ну, этого… – Он нахмурился, словно пытался вспомнить имя. – Господина Рацци… нет, Кацци.
Я прислушивалась к разговору, затаив дыхание.
– Пацци?
Поверенный закивал.
– Точно, господин главный дознаватель, Пацци. Кажется, так его звали. Разжился где-то официальным разрешением на посещение дворца и все крутился здесь до самого отъезда делегации из Ромилии. Один раз чуть не сорвал нам деловые переговоры. Чрезвычайно неприятный тип. И ничего не нашел, разумеется. – Пьетро выразительно посмотрел на Паука, словно намекая на бесплодность развернувшихся во дворце поисков, но под сумрачным взглядом главного дознавателя быстро сник, так больше ничего и не добавив.
Они ушли. Паук отступил, закрывая дверь.
– Значит, Пацци, – задумчиво проговорил он, глядя на меня. – И его же, по твоим словам, упоминал Меньяри. Любопытное совпадение.
Лекко ворвался в комнату подобно шторму. Он тяжело дышал, вцепившись в дверной косяк побелевшими пальцами.
– Господин главный дознаватель! Мы нашли тело в винном погребе. Женщина, благородного происхождения, погибла от выстрела в лицо из энергетического оружия. Служанка опознала в ней леди Паолину Колетти.

* * *

Тело Паолины мне увидеть не позволили. Я дожидалась возвращения Паука в кабинете. После осмотра тела главный дознаватель пребывал в мрачном настроении и сказал только, что провернуть ту же операцию, которую мы с иренийцем так удачно проделали с леди Мариссой, не удастся, поскольку от головы леди Паолины мало что осталось. Леди Колетти удалось опознать лишь по фамильным драгоценностям и пестрому платью, которое хорошо запомнила старшая горничная.
Третья горничная из тех, кто решился взглянуть на тело. Над первыми двумя более впечатлительными особами пришлось изрядно похлопотать спешно вызванным из ближайшей больницы лекарям.
Пьетро доложил о прибытии верховного обвинителя, и Паук заторопился отослать меня обратно в Бьянкини, предусмотрительно вызвав из исследовательского центра Бьерри, единственного, кому он, кажется, хоть как-то доверял. Чинторро дожидался нас у маленькой укромной пристани, спрятанной в глубине сада от любопытных глаз.
На выходе из дворца мы встретились с иренийцем, которого привезли для проведения освидетельствования. Вечером того же дня я попыталась поговорить с ним, но лекарь только улыбнулся и покачал головой, продемонстрировав светившийся на запястье браслет. Магический договор, обязывавший держать в секрете информацию о ходе расследования, действовал безотказно.
Но я и без того знала достаточно. Прошлой ночью я столкнулась с убийцей и выжила лишь чудом. Я до сих пор вздрагивала, вспоминая острое лезвие клинка, удушливые щупальца ментального влияния и ледяные объятия воды.
Наутро Бьерри положил передо мной три выточенные кристаллические линзы и золотую оправу монокля. «Заказ для господина верховного обвинителя, лично в руки», – гласила приложенная записка, а далее следовал перечень требуемых характеристик определителя и короткая приписка, сделанная рукой коменданта: «Заключенной номер семь, срочно».
Верховный обвинитель, с которым я мельком встретилась на маскараде, отчего-то вызывал в душе почти бессознательную неприязнь. Законники Ромилии возглавляли восемь лет назад следствие, результатом которого стало мое осуждение за убийство, которого, как оказалось, не было. В отделе магического контроля не могли не знать, что Витторио остался жив. Застарелая обида всколыхнулась в душе, чуткая магия тут же откликнулась всплеском недовольства, и мне потребовалось несколько минут, чтобы выбросить из головы лишние эмоции и приготовиться.
Энергетические нити заструились под обнаженными пальцами, оплетая артефакт. Работа требовала полного сосредоточения, но я, как назло, никак не могла привести мысли в порядок. Слишком многое роилось в голове, не давая покоя.
Витторио Меньяри, жестокое убийство любовницы Аурелио, встреча с мачехой, Стефано Пацци… Пацци, Пацци, Пацци… Что младший дознаватель делал во дворце лорда Астерио, на дух не переносящего законников под своей крышей, и почему о нем вспомнил Витторио?
Я оторвалась от незаконченного артефакта и встретилась взглядом с Бьерри. Старый законник, против обыкновения, не дремал. Увидев, что я отложила работу, он подошел ко мне и сел напротив.
– Выкладывай, дочка, – сказал он серьезно. – Вижу же, что тебя что-то гложет.
– Бьерри, когда ты последний раз видел Стефано? Он сказал что-нибудь перед уходом? Про перевод, про расследование? Что-нибудь?
Старый законник нахмурился.
– Три года уж прошло, дочка, – неохотно ответил он. – Зачем все снова ворошить и травить душу? Ты тогда, после его ухода, больше месяца ходила как в воду опущенная…
Я старалась не подавать виду, но внезапный отъезд Пацци три года назад действительно больно задел меня. Младший дознаватель был единственным в Бьянкини, кроме Бьерри, кто испытывал ко мне симпатию. Но он даже не зашел попрощаться – просто исчез.
Долгое время Стефано ежедневно навещал меня, но, после того как получил показания осужденного менталиста, больше не появлялся. Первые месяцы я ждала, убеждая саму себя, что младший дознаватель с головой погрузился в расследование и на визиты в исследовательский центр времени не хватало, но дни шли, а вестей от него не было. Чуть позже Бьерри сказал, что Стефано Пацци перевелся и покинул Веньятту. Уехал в Фиоренну или в Аллегранцу – старый законник точно не был уверен.
– А вдруг он узнал что-то важное, Бьерри? Убийства продолжаются, менталист на свободе, и он опасен для всех нас. Если я способна помочь поймать его, я должна сделать все возможное, понимаешь?
Надзиратель покачал головой:
– У нас есть главный дознаватель, дочка. Вести расследования – его работа.
Я смотрела на него, не отводя взгляда, пока старый законник не отвернулся с тяжелым вздохом.
Уже по окончании обязательной послеобеденной прогулки Бьерри принес мне неутешительные новости. Он еще раз переговорил со старыми приятелями, кастеляном и секретарем коменданта, но не узнал ничего нового. Старый законник успел даже написать несколько писем знакомым из других крупных отделений магического контроля, но предупредил, чтобы я не особенно рассчитывала на какие-то сведения о Стефано.
– Стефано толком никому не сообщил о своем уходе, – проговорил Бьерри, пока я возилась с моноклем. – Секретарь сказал, от Пацци в центр пришло всего одно письмо. «Ухожу, перевожусь, за окончательным расчетом обращусь позже». Вот и все. Его личные вещи так и остались в центре, никто за ними не приходил. Ни он сам, ни родственники – да я и не уверен, что у Стефано была какая-то родня в Веньятте… Все сдали на склад. Конечно, ничего важного там нет – так, бумажки одни, – но… ты права, странно все это, дочка.
Старый законник вздохнул. Мне подумалось, он, как и я, жалел, что так и не удосужился за прошедшие три года всерьез поинтересоваться судьбой Стефано Пацци. Младший дознаватель несколько месяцев крутился в исследовательском центре, заходя в мою рабочую комнату по случаю и без, а на Бьерри Стефано и вовсе смотрел с детским восторгом, особенно когда старый законник начинал травить байки о своей военной молодости.
А потом он пропал, и мы закрыли на это глаза, поверив сухому объяснению, данному комендантом крепости.
Сердце болезненно сжалось. Стиснув зубы, я постаралась успокоиться, но было поздно: энергетический выплеск безнадежно повредил артефакт, и линза треснула, раскрошившись в пальцах.
Такого не случалось уже очень давно. Я нервничала, теряла контроль. Все валилось из рук.
И еще… я волновалась за Паука, от которого, как назло, опять не было вестей, и моя магия, непривычно капризная, то вспыхивала, то угасала в самый неподходящий момент. От обычного спокойствия и сосредоточенности не осталось и следа. Энергетические нити путались и рвались, линзы трескались, артефакты не удавались. Работа остановилась.
Я понимала: это не могло закончиться хорошо. Когда Бьерри пришлось в третий раз за день отправляться за заготовками для линз, вернулся он уже в сопровождении коменданта. Тот выглядел одновременно и раздраженным, и довольным до неприличия.
– Отведите заключенную в карцер сразу же, как только она наконец закончит определитель, – распорядился он. – Там у нее будет достаточно времени, чтобы подумать над важностью работы, которую она выполняет в исследовательском центре. Мы гордимся качеством наших изделий и тем, что можем удовлетворить нужды самых взыскательных заказчиков. Но заставлять ждать такое влиятельное лицо, – комендант воздел палец вверх, грозно нахмурившись, – самого господина верховного обвинителя! Непозволительно! Немыслимо! Никакая протекция влиятельных господ не дает ей права на подобные вольности.

* * *

Паука не было в Бьянкини долго. Слишком долго. Я отсидела в карцере за испорченные заготовки для определителя, вернулась к работе, а после еще раз чуть не угодила на нижние этажи тюрьмы – на этот раз за переполненный энергией блокиратор. Мне казалось, что еще день-два – и если Паук не вернется, я окончательно потеряю контроль над магией и пребывавшими в полном смятении мыслями.
Каждая минута работы, отсчитываемая часами на башне центра, тянулась как отдельная маленькая вечность, а по ночам или в карцере, где я была предоставлена сама себе, становилось и вовсе невыносимо. Я втянула главного дознавателя в охоту за опасным менталистом, как когда-то втянула Стефано, и теперь, подобно Пацци, Паук внезапно пропал, и даже всезнающий Бьерри, опросивший друзей и сослуживцев по всей Веньятте, беспомощно разводил руками.
Когда я наконец ощутила знакомую черную энергию, я испытала огромное, ни с чем не сравнимое облегчение. Моя магия серебристым потоком хлынула навстречу главному дознавателю. Потянулась – и отпрянула, едва соприкоснувшись с бушевавшим внутри Паука злым черным штормом.
Главный дознаватель вошел в рабочую комнату без стука. Просто распахнул дверь, мазнул взглядом по Бьерри так, словно его здесь и вовсе не было, и, не сбавляя шага, направился ко мне. Я поспешно выпрямилась и торопливо натянула перчатки.
Я чувствовала, как беспокойно бурлит его сила, закручивается вокруг тугими спиралями, но – как ни странно – внешне Паук оставался совершенно спокойным. Лицо его казалось застывшим, словно каменная маска. Только глаза смотрели на меня с каким-то недобрым прищуром.
– Поедешь со мной в Веньятту. Сейчас, – отрывисто бросил он. – Собирайся.
Не задавая лишних вопросов, я убрала в стол едва начатый артефакт и подхватила висевший на спинке стула плащ. Переглянулась с Бьерри, которому предстояло объяснить причину моего отсутствия коменданту, получила от него короткий кивок и последовала за главным дознавателем.
Погода испортилась. В сумерках на город опустился плотный туман, скрывавший все на расстоянии вытянутой руки. Казалось, в целом мире остался только узкий круг воды, плеск весел, темная фигура гребца на корме лодки и главный дознаватель, молчаливо сидевший рядом со мной. Лишь изредка то с одной, то с другой стороны узконосого чинторро возникали очертания глухих мрачных стен или проскальзывал мимо другой чинторьерро с притихшими пассажирами. Мы словно плыли в никуда.
Чинторьерро высадил нас на площади перед зданием судебного архива. Сойдя на мостовую, я хотела было направиться к смутно белеющему в тумане архиву, но, к моему удивлению, Паук свернул в другую сторону, мгновенно растворившись в густой сырой мгле. Пришлось прибавить шаг, чтобы не потерять его из виду в переплетении узких улиц.
Сердито сжав зубы, я подумала, что главный дознаватель словно бы провоцировал меня на побег, демонстративно предоставляя столько свободы. Против воли вдруг вспомнилась история о дикой ниареттской охоте за девушками-беглянками, и я зябко поежилась, стараясь не отставать.
Наконец мы остановились возле неприметной двери, выходящей в безлюдный переулок. Рядом с дверью лежало несколько отодранных досок с торчащими ржавыми гвоздями. Из-за мусорной кучи на меня сверкнули два желтых кошачьих глаза. Черный кот выпрыгнул на мостовую, недовольный незваными гостями, и скрылся в тумане.
Паук вынул из кармана кителя ключ.
– Меблированные комнаты младшего дознавателя Стефано Пацци. – Главный дознаватель кивнул в сторону двери, словно приглашая меня первой войти внутрь.

* * *

К двери на третьем этаже, под самым чердаком, вела отдельная лестница, и от наших шагов в воздух поднимались облачка мелкой пыли. Я четко различила на ступеньках две цепочки следов со знакомым узором подошвы: видимо, главный дознаватель уже успел побывать здесь перед тем, как привести меня.
Дверь оказалась заперта на обычный засов. Приглядевшись к замку, я увидела разряженный и треснувший защитный кристалл. В коридоре явственно ощущалась остаточная черная энергия Паука – похоже, что жилище Стефано недавно было вскрыто самим главным дознавателем.
Из отрывистых сведений, которыми Паук счел нужным поделиться, пока мы поднимались по лестнице, я уже знала, что за прошедшие три года хозяин дома так и не смог взломать печать, а потому комнаты больше не сдавались. Первое время раздраженный домовладелец еще пытался писать в службу магического контроля с просьбами вскрыть дверь и пару раз даже вызывал законников, но все оказалось без толку. Магический замок, установленный, верно, самим Стефано, с честью выдерживал манипуляции приглашенных артефакторов, а из Бьянкини так и не пришло ни одного официального ответа. На седьмой или восьмой раз мужчину попросту выставили вон.
Проблемы владельцев меблированных комнат законников не волновали – не можешь вскрыть печать, обращайся в суд. А то, что отыскать ответчика не представлялось возможным, – что ж, и такое бывает. Но отдел магического контроля подобными делами не занимается.
Домовладелец сдался и махнул рукой. Выход с улицы заколотили, а крохотные комнаты на чердаке, и раньше не приносившие особой прибыли, оказались заброшены. И до появления Паука никто ими не интересовался.
Дверь отворилась с протяжным скрипом. В нос ударил запах плесени, застоявшегося воздуха и чего-то еще, чему я не могла подобрать названия. Через плотно занавешенные шторы пробивался мягкий красноватый свет. На вешалке у входа висел раскрытый черный зонт со сломанными от ветра спицами. Плащ был небрежно брошен на ручку кресла, рядом стояла пара рассохшихся ботинок. Если бы не запах, ясно дававший понять, что комнаты давно нежилые, можно было подумать, что хозяин все еще где-то в квартире и с минуты на минуту появится, чтобы встретить гостей.
Затянутые в плотные перчатки пальцы скользнули по черной оторочке плаща. Я помнила этот плащ и зонт, который Стефано все время забывал починить и стыдливо прятал за спиной. В день, когда я видела его в последний раз, тоже шел дождь…
Горло сдавил нервный спазм. Я вдруг осознала со всей болезненной четкостью, что младшего дознавателя Стефано Пацци больше нет в живых. Не было перевода, не было поспешного отъезда. Он не просто пропал, никому ничего не сказав. Его убили. Или приказали убить себя.
Я сделала несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться. Пацци мертв. Слезы этого не изменят. Лучшее, что я могла для него сделать, это понять, кто и как убил его.
– Сюда, – раздался голос Паука из гостиной.
Выпустив край плаща из рук, я поспешила к главному дознавателю.
В первое мгновение гостиная Стефано привела меня в замешательство. В работе младший дознаватель Пацци был человеком последовательным, дотошным и педантичным. Мелким округлым почерком, ученически ровным, он скрупулезно записывал каждое слово свидетеля, перерисовывал каждый завиток магической реплики, составлял максимально подробные отчеты с мест преступления и описи собранных улик. Но его гостиная и смежная с ней крошечная спальня производили совершенно иное впечатление.
Все свободные поверхности были завалены бумагами. Исписанные листы громоздились на креслах и столах, соседствовали с засохшими растениями на подоконнике, были подколоты на стены наподобие причудливых обоев. Десятки, сотни газетных вырезок, заметок, выдранных книжных страниц и желтоватых листов, покрытых картами, записями, рисунками. Приглядевшись к ближайшим изображениям, я узнала фрагменты тел убитых леди Летиции, леди Селии и леди Бригитты: тонкая шея с синяками, оставленными пальцами убийцы, пронзенная грудь с тщательно прорисованным следом от клинка, распущенные волосы, колышущиеся под водой, будто черные водоросли.
Поначалу мне показалось, что гостиная пребывала в совершеннейшем хаосе, и это совершенно не вязалось в моей голове с тем, что я узнала о младшем дознавателе Пацци за несколько месяцев совместной работы. Передо мной в загроможденной маленькой комнате разворачивалась картина настоящего безумия, истинной одержимости. Я, конечно, подозревала, что расследование захватило его, но никогда не предполагала, что настолько.
Что-то было не так.
Мой взгляд медленно скользил вдоль стены. Я фиксировала в памяти, почти не вчитываясь, содержимое приколотых желтоватых листков. Карта Веньятты, схема улиц, где была обнаружена леди Селия, газетная вырезка с заметкой об убийстве, отпечатанный рисунок отца и улыбающейся мачехи, державшей на руках новорожденных близнецов…
И тут я уловила ее. Систему. Ни одно изображение не было помещено в тот или иной угол комнаты случайно. От одного листа к другому тянулись тонкие линии – веревочки, ленты, неровные следы графитового карандаша, – связывая все воедино. Я была практически уверена, что когда-то здесь были и энергетические нити, но магия пропала из гостиной вместе с самим Стефано, не оставив и следа.
Мы словно оказались в центре огромной паутины, в которую было вплетено все, что касалось расследования таинственных убийств. Тонкая красная нить, обмотанная вокруг булавок, скреплявших листы, связывала рисунок острова с копией показаний гувернантки, а оттуда вела к таблице с расписанием паромов в Веньятту, причаливавших неподалеку от пристани, с которой увезли леди Бригитту. Дальше нить расходилась на несколько различных зацепок: одна тянулась к вырезанной из светской хроники статье о приеме в честь рождения близнецов Астерио, другая – к плану Веньятты с предполагаемой схемой чьего-то маршрута.
Третья линия уходила под небрежный рисунок, в котором среди дерганых, неровных линий с трудом угадывался контур тонкой женской кисти с ободком кольца вокруг указательного пальца и змейкой фамильного браслета. На листе была изображена не рука леди Бригитты – я отлично помнила считанные воспоминания лодочника, и таких украшений у убитой девушки не было. Рисунок выбивался из установившейся схемы, а стиль его совершенно не подходил скрупулезному и педантичному в деталях Стефано. Казалось, именно на нем четкая система вдруг дала сбой.
И таких, небрежно закрепленных поверх прежней работы, листов были десятки. Десятки неровных торопливых строк, хаос из линий и красок или, напротив, едва обозначенные несколькими штрихами силуэты. Настоящее безумие. И новые связи. Связи, наискось перечеркивавшие изображения, небрежно нанесенные на уже готовую схему. Как будто в один момент в голове Стефано все изменилось, и образы новой одержимости исказили понятную картину до неузнаваемости.
Главный дознаватель большой черной тенью замер посреди полутемной комнаты.
– Мне нужно твое профессиональное мнение. – В пустой гостиной его негромкий голос был слышен особенно отчетливо. – Что у него с мозгами?
Я вздохнула и озвучила то, что билось в голове, отдаваясь тупой болью в висках, с того самого момента, как я пересекла порог меблированных комнат.
– Полагаю, Стефано был не в себе. – Паук скептически покосился на меня, намекая, что это и так очевидно, и я поспешила добавить: – Стефано Пацци всегда был человеком… с некоторыми особенностями. Увлекающимся, страстным. Когда он входил в азарт, ему было трудно остановиться, не дойдя до конца. Но то, что я вижу перед собой, говорит о более серьезных отклонениях. Причем развившихся незадолго до его… исчезновения.
– Я расспрашивал коллег младшего дознавателя Пацци, – проговорил Паук, – и некоторые сказали, что у него и раньше хватало придури.
Я покачала головой:
– В общении он был не самым простым человеком, это так. Слишком дотошным, слишком въедливым, слишком плохо понимающим других людей. Но здесь, – я указала на тонкую паутину переплетенных нитей, – здесь нечто иное. Видите, – я коснулась карты, поверх которой рваными линиями был нанесен карандашный рисунок изящной женской стопы, – схема ломается. Теряет целостность. А Стефано был одержим структурами. Четкими, непротиворечивыми, логичными. Но то, что я вижу здесь, в этом слое, наложенном поверх собранных младшим дознавателем доказательств, это хаос. Совершенный хаос. Такое чувство, что в характере Стефано, в нем самом… что-то изменилось. И я практически уверена, что причиной этого послужило стороннее ментальное влияние.
Главный дознаватель подался ближе:
– Почему?
Я скользнула пальцем по грифельному следу, исчезавшему за изображением запястья. Подцепив лист с рисунком, я открепила его от стены. Прерванная линия продолжилась, завершаясь еще одной газетной статьей о приеме, где жирным контуром была обведена фраза «на празднестве присутствовали молодые супруги Аурелио и Дарианна Меньяри и сам лорд Ренци», а рядом добавлена надпись «где В.?».
Паук следил за моими движениями со странным интересом.
– Связи, – пояснила я, касаясь исписанных листов, соединенных тонкими линиями. – Стефано Пацци искал способ объединить между собой все убийства. Выстраивал схему, прослеживал взаимосвязи. – Я сняла со стены еще один лист, открывая выкладки Пацци. Паук встал рядом, помогая мне убрать верхний слой мешающих рисунков. – Но из-за ментального воздействия связи внутри разума нарушились, исказились, спутались.
Я потянулась к листу, на котором была изображена рана леди Летиции. Рядом висела вырванная из книги страница с изображениями клинков различной ковки. Узкий стилет из Ромилии был подчеркнут тройной линией. Пальцы Паука повторили путь очередной нити, скрывавшейся под исписанным листом. Большая часть написанного на нем была тщательно вымарана, и текста было не разобрать. Главный дознаватель разочарованно отбросил лист на пол.
«Изумрудный», – открылась нашим взглядам лаконичная надпись, сделанная прямо на стене.
Изумрудный – как платок на шее мужчины из видения леди Мариссы.
Как платок Витторио Меньяри.
– Младший дознаватель Стефано Пацци был аккуратным и вдумчивым человеком, – тихо произнесла я. – Он последовательно перенес на стены своей гостиной все, что занимало его мысли. Эта комната, – я обвела рукой гостиную, – отражение его разума, слой за слоем. И я точно могу сказать: хоть он всегда был не таким, как все, он не был безумцем. Таким его сделала ментальная магия.
Лист за листом мы очищали стену от лишних рисунков и заметок. Красные и черные нити, бравшие начало от двери, от окна, от стенки высокого шкафа, постепенно сходились, стягивались воедино. Накладывались друг на друга показания чинторьерро, доставившего неназванного важного гостя к паромной переправе, и арендованная на несколько дней вперед одноместная лодка. «Тело слишком далеко», – гласил лаконичный комментарий Стефано под изображением мертвой леди Бригитты, и мы с Пауком переглянулись, вспомнив наши собственные выводы. От места обнаружения тела леди Селии тянулась тонкая ниточка к заметке о проводимом поблизости приеме, где почетными гостями были лорды Меньяри, а схема площади и рисунок расположения окон дворца довершали картину.
Избавленная от навязчивых образов, порожденных ментальным воздействием, история пяти страшных убийств раскрывалась перед нашими глазами, логически стройная и выверенная до последней детали. Стефано попытался протянуть в центр и шестую ниточку – неизвестную леди, застреленную охранником шесть лет назад, – но, едва начавшись, цепочка оборвалась множественными вопросами, скрытыми под изображением обнаженной груди, тонкой шеи и плеч, едва прикрытых полупрозрачным шарфом. Эту часть стены Паук разглядывал особенно тщательно, но так ничего и не сказал.
Центральным листом оказалась картина. Руки, множество детально изображенных мужских рук, вытянутых вперед, так, словно пальцы стремились покинуть пределы бумаги. В каждое запястье была воткнута тонкая игла, к которой Стефано привязал концы протянутых по всей комнате нитей. Рисунок оказался подписан.
«Чужими руками».
Рядом с ним висело изображение молодой девушки, тщательно прорисованное до мельчайших деталей – вплоть до кристаллов в фамильной диадеме Астерио, лежавшей на высокой прическе, и длинных капелек сережек в изящных ушках, – но без лица. Стефано не закончил картину, и там, где полагалось бы быть глазам, губам, носу, сиял чистый лист, отчего изображение казалось пугающим. Но даже так я узнала, кого пытался изобразить младший дознаватель.
Это была я.
Такой я предстала на своем последнем балу перед тем, как оказалась в тюрьме на долгие восемь лет.
Из-под рисунка выглядывал край другого листа. Мы одновременно потянулись вперед. Наши пальцы соприкоснулись, и я поспешно отдернула руку, словно обжегшись, на мгновение забыв, что и Паук и я были в перчатках. Главный дознаватель аккуратно отколол желтый лист и отложил в сторону.
Белая гербовая бумага с размашистыми наклонными строками, столь непохожая на прочие документы, педантично переписанные рукой Стефано, бросилась в глаза. Судя по вензелям, это было письмо, отправленное из канцелярии прежнего главного дознавателя Веньятты.
Паук посторонился, давая мне возможность прочитать написанное.
«Уважаемый С. Пацци!
Ваши обвинения в применении ментальной магии, выдвинутые против лорда В. М., бездоказательны. К сожалению, время, потраченное на их рассмотрение, уже не вернуть. Прошу впредь не направлять мне официальных писем по этой теме, в противном случае буду вынужден поднять вопрос о вашей отставке».
В. М. – Витторио Меньяри.
– Стефано Пацци нашел менталиста-убийцу, – произнес Паук. – И это стало последним, что он сделал, пока его разум еще не был… поврежден.
Вдруг главный дознаватель нахмурился. Отступив к окну, он принялся перебирать снятые нами бумаги, внимательно разглядывая их содержимое. Выражение его лица становилось все мрачнее и мрачнее с каждым просмотренным листом.
Я подошла ближе, и Паук, не глядя, протянул мне помятый лист из стопки.
«Я твой.
Наяву, во снах.
Тонких пальцев небрежный взмах –
И сердце закончит бой.
Коснись – и движенью в такт
Я вновь оживу.
Тик-так.
Ведь жизнь
Лишь ты мне даруешь,
Скажи умереть – умру.
Скажи…»
Неровная вязь слов покрывала бумагу с двух сторон. Стефано писал стихи, и странные, почти бессвязные строки текли потоком замысловатых образов.
Сердце забилось гулко и тревожно. Я с трудом понимала причину внезапного волнения: многие юноши в молодости выплескивали на бумагу свои страстные порывы, облекая их в стихотворные строки, а младшему дознавателю Пацци на момент, когда он исчез, едва ли исполнилось двадцать. Но отчего-то обещания, которые Стефано давал таинственной возлюбленной, его слова и рваный ритм строк вместо умиления вызывали нервную дрожь.
Паук дал мне еще один исписанный лист.
«Я твой.
И сердце мое бьется
Твоим движеньям в унисон.
Игрушка, мальчик, одержимый,
Но сердце живо для тебя.
Меня пленила одним взглядом,
Прикосновеньем забрала
Мое мятущееся сердце
И поцелуем выпила
Замершую от страсти душу.
Я весь опутан паутиной,
Я бабочка, ты мой паук…»
– Занимательная поэзия, – едко произнес главный дознаватель, чье настроение внезапно испортилось. – Может показаться, что бедняга совершенно обезумел от неразделенной любви. Хотя, впрочем, его художества утверждают обратное. – Он помахал листом с изображением женской груди. – Похоже, познать сладость запретного плода ему все же удалось.
Не без некоторого смущения я вгляделась в детальное изображение аккуратной женской груди с маленьким бледным соском. Дав мне рассмотреть рисунок во всех подробностях, Паук вытащил из общей стопки новое творение Стефано. На этот раз это оказалась незаконченная картина полностью обнаженной девушки, прорисованная от ступней до пупка, а дальше небрежно набросанная черновыми линиями. На тонкой лодыжке красовался изящный браслет. Кокетливо согнутая в колене ножка прикрывала промежность.
Паук, все больше хмурясь, перебирал листы с изображенными частями женского тела. Плавный изгиб бедра сменялся изящными лодыжками, длинными пальцами, острым плечиком. Портретов не встретилось ни разу. Отчего-то даже тогда, когда младший дознаватель рисовал полностью обнаженное тело или волосы и шею с тяжелым медальоном в ложбинке между грудями, Стефано предпочитал не изображать лица.
– Интересно, это рисунки с натуры? – хмыкнул главный дознаватель. – Натурщица, похоже, охотно позировала увлеченному художнику.
– Это фантазии, – покачала головой я. – Навязчивые фантазии. Навязанные фантазии. Изображения подробны, но в некоторых аспектах недостаточно реалистичны.
– Что ты имеешь в виду?
Я повернулась к нему.
– Женщина на его картинах излишне идеализирована. Ментальное воздействие проявляет себя именно так: появляются новые странные желания, новые потребности, влечение, непонятное даже для самого человека, подвергшегося воздействию. Просто что-то внутри меняется. Например, Спиро Дьячелли понимал, что делает что-то противоестественное, что-то чуждое его природе. Но образ будущей жертвы и желание ее уничтожить слишком глубоко засели в его разуме. Если бы он умел рисовать – он мог бы изображать леди Элию… таким же образом.
– Но это обыкновенные эротические фантазии. – Паук перевел взгляд с рисунка на меня, а затем обратно на испещренный линиями лист. – Мужчины бывают склонны бессознательно идеализировать своих… избранниц.
Что-то в его словах заставило меня задуматься. От рисунков обнаженной девушки мои мысли вернулись к расследованию, а оттуда – к Витторио Меньяри. Ведь действительно, его жертвами всегда становились молодые аристократки, а в качестве убийц выступали мужчины. И каждую девушку перед смертью частично обнажали, хотя следы насилия встречались нечасто.
И вот теперь, в квартире младшего дознавателя Пацци, я видела отражение извращенной одержимости Витторио. Навязчивый образ обнаженной девушки занял разум Стефано, заставив прекратить поиски убийцы. Младший дознаватель бредил таинственной незнакомкой и бесконечно переносил на бумагу преследовавшие его фантазии.
– Убийце… Витторио… нравилось наблюдать, – тихо произнесла я. – Во всех видениях, которые я считывала у осужденных менталистов, я чувствовала его присутствие где-то на грани восприятия. Он заставлял других убивать красиво, медленно, практически театрально, чтобы насладиться… зрелищем.
Мгновение Паук молчал.
– И как думаешь, кого он хотел видеть убитой руками дознавателя Пацци? – Он поднял несколько рисунков. – Светловолосая. Изящная, как циндрийская статуэтка. Красивые тонкие запястья. Маленькие стопы с аккуратными жемчужно-розовыми ноготками. Гладкая нежная кожа, к которой так и хочется прильнуть губами. Женственные изгибы… – Он почти мечтательно прикрыл глаза. – К тому же у Пацци должна была быть возможность беспрепятственно подобраться к жертве. И, насколько мне известно, только одну женщину он по долгу службы обязан был… – Паук запнулся, словно не мог с ходу подобрать подходящее слово, – проверять каждый день. Заключенную номер семь, Янитту Астерио. Тебя.

* * *

Гостиная погрузилась в тягостное молчание. Принять услышанное было непросто. Кусая губы, я бесцельно бродила вдоль увешанных бумагами стен, как будто надеялась отыскать что-то, опровергающее выводы главного дознавателя. Паук следил за мной напряженным взглядом.
Остановившись у двери, ведущей в смежную комнату, я осторожно повернула ручку. Темная спальня была пуста. Странный запах, который я почувствовала, едва переступив порог временного жилища Стефано, усилился, став почти удушающим, и я с трудом подавила желание прикрыть нос рукавом. Я вытянула ладонь, чтобы разжечь магический огонек, но Паук опередил меня, пустив вперед энергетический сгусток, зависший у изголовья кровати. Мягкий свет разлился по комнате, бросая на стены неясные, смутные тени.
Спальня тоже оказалась увешана рисунками. Всюду, куда только падал свет, были десятки изображений женского тела – детальных, точных. На некоторых картинах можно было разглядеть драгоценности, один в один повторявшие фамильные украшения рода Астерио, на других – какие-то незнакомые кольца, медальоны, браслеты. Казалось, Стефано действительно рисовал некий собирательный образ светловолосой аристократки, напоминавший меня лишь в его воображении.
Младший дознаватель видел меня исключительно в рабочей комнате или тюремной камере, где согласно правилам моя одежда была застегнута на все пуговицы под самое горло, подол платья скрывал носки ботинок, а на руках почти всегда были перчатки. Почти – за исключением того раза, когда я считывала воспоминания лодочника, убившего леди Бригитту. Но я не прикасалась к самому Стефано, равно как и он никогда не трогал меня, даже не приближался так недопустимо близко, как позволял себе Паук, не говоря уж о попытке убийства. Да, иногда мне казалось, что Стефано немного увлечен мной, но младший дознаватель вел себя предельно корректно, не допустив ни одного двусмысленного намека или знака внимания.
Паук, стоявший рядом со мной – по традиции недопустимо близко – и внимательно изучавший рисунки Стефано, вдруг протянул руку к кровати и взял единственный лист, лежавший у изголовья. Склонив голову к его плечу, я прочла:

«Касание пальцев, вопрос немой,
Ответ мой всегда – да.
Укроюсь навеки я за стеной
В молчании навсегд…»

Последнее «а» терялось, и завиток уходил за пределы страницы, словно оборвавшийся крик о помощи. «Навсегда, навсегда, навсегда», – застучало в висках.
– Что это может значить?
Главный дознаватель нахмурился, прохаживаясь взад-вперед по спальне Стефано.
– Мне кажется, эти стихи отличаются от остальных, – наконец сказал он. – Касание пальцев, вопрос и ответ… Похоже на ментальную магию.
– Последний приказ, – тихо согласилась я.
– Убить тебя?
Я покачала головой.
– Твердое «да» скорее означает то, что Стефано поддался влиянию, а не сопротивлялся ему. Но тем не менее младший дознаватель не предпринял ни одной попытки совершить внушенное ему преступление. Да и Витторио… где бы он мог…
– Что же тогда? – нахмурился Паук. – Самоубийство?
– Возможно. – Признавать это не хотелось, но вывод напрашивался сам собой. Ментальный приказ, «молчание», исчезновение Стефано…
– Почему же тогда не нашли тело? – размышлял вслух главный дознаватель. – Никто, кроме хозяина комнат, за три года даже не поднял тревогу. Вот уж действительно «укрылся». «За стеной»…
Паук медленно двинулся вдоль стены, приподнимая рисунки Стефано в поисках скрытых подсказок. Неожиданно он застыл, подавшись лицом к стыку обоев. Ноздри его затрепетали. Я тоже почувствовала, как усилилась, становясь почти нестерпимой, сладковатая вонь.
Паук несильно ударил кулаком по стене, отделявшей спальню Стефано от чердака. Раздался гулкий пустой звук. Мне показалось, что под давлением руки главного дознавателя деревянная панель обшивки несильно прогнулась. Паук подцепил ее пальцами и легко отогнул в сторону, открывая неширокий темный проем между двух стен.
Запах, запертая дверь, странное послание – все в один миг встало на свои места.
На полу, привалившись спиной к широкой деревянной балке, коченел иссохший труп в форменном темном кителе.
– Стефано Пацци. – Паук коснулся полуистлевшего черепа кончиками затянутых в черные перчатки пальцев. – Его последнее прибежище.
Меня замутило. Обтянутое ссохшейся кожей лицо, уже практически неузнаваемое, укоризненно глядело на меня ввалившимися пустыми глазницами. Стефано сидел скорчившись, прижав колени к груди, едва помещаясь в узком пространстве. Костлявая рука покоилась на чем-то, напоминавшем ручку, привинченную изнутри к фальшивой стене, закрывавшей тайник. Деревянные панели, пол и потолок были покрыты темной копотью – следы полностью исчезнувшего со временем энергетического кокона.
Стефано забрался внутрь, закрыл панель, а после запечатал себя магией, перекрыв доступ воздуха.
И задохнулся.
Горло свело болезненным спазмом. Я попыталась вдохнуть, отогнать дурноту, но не смогла. Что-то мешало, жгло, давило в груди. Тяжелый ком набухал, раздирая изнутри, и рваный, неровный стук сердца эхом отдавался в ушах – все громче, громче и громче.
Пустые глазницы Стефано смотрели на меня с осуждением: «Это из-за тебя. Ты виновата. Ты, ты, ты…»
Паника и ужас, до этого тщательно, заученно сдерживаемые, выплеснулись наружу, захватив контроль над оцепеневшим телом. Меня затрясло. Казалось, еще немного – и сердце, бьющееся все быстрее, все отчаяннее, лопнет, и я упаду замертво в этой тесной заброшенной спальне, видевшей и безумие и смерть. Получу по заслугам. Ведь это все из-за меня…
Я виновата.
Чьи-то руки обхватили мои плечи, болезненно встряхнули, но я едва ощутила это.
«Ледяная малышка Астерио. Всем без тебя лучше…»
Чувства, сжатые, подавленные, с самого детства копившиеся внутри, рвались наружу неконтролируемым потоком, раздирая тело. Сухой рвотный спазм согнул меня пополам, не принеся ни капли облегчения.
– Янитта!
Чужие теплые руки потянули меня прочь. Я почти не чувствовала ступенек под ногами, машинально переставляя ноги, как марионетка. За спиной что-то хлопнуло. Холодный воздух обжег лицо.
– Дыши, дыши, слышишь? – ворвался в сознание настойчивый голос Паука. – Вдох. Выдох. Дыши медленно и глубоко.
Я затрясла головой. Алый туман колыхался перед глазами – так, наверное, расплывалась по воде кровь леди Элии. Еще одна жертва. Тоже из-за меня.
Все из-за меня….
Темная энергия главного дознавателя окутала меня, обняла мягким теплым одеялом. Скользнула послушно воле своего хозяина вдоль моего тела, лаская кожу, впитывась – магическим образом успокаивая отчаянно колотящееся сердце.
– Посмотри на меня, – раздалось над ухом. – Смотри только на меня.
Вместо лица Паука передо мной было расплывчатое светлое пятно, обрамленное темным контуром волос. И пустота, пробел. Пустота, как на картинах Стефано Пацци. Стефано, который…
– Смотри на меня!
Я подчинилась магнетической силе его голоса, подчинилась ему. Волнение плескалось в желто-карих глазах, угадывалось в напряженно сжатых губах, в тревожных морщинках, расчертивших лоб. Паук беспокоился… за меня.
– Скажи, что ты видишь, – поймав мой блуждающий взгляд, потребовал он.
– Тебя, – еле слышно выдохнула я.
Пальцы сильнее сжались на моих плечах.
– Чувствуешь? Что ты чувствуешь?
– Тебя…
Ноги не держали. Пошатнувшись, я вцепилась в китель главного дознавателя и в тот же миг оказалась в его объятиях. Руки сомкнулись за моей спиной, притягивая еще ближе, еще теснее.
– Где ты? Скажи мне, где ты?
Перед глазами была темнота – черная ткань форменного кителя, черный кокон горячей южной энергии. Странно, но это успокаивало. Как и осознание того, где я сейчас – в руках главного дознавателя.
– Здесь, – шепнула я. – Я здесь.
– Тогда дыши. Вдох, выдох. Медленно. Глубоко. Вдох, выдох…
Уткнувшись носом в грудь Паука, я вдохнула чуть терпкий мужской запах, радуясь, что болезненная хватка паники на горле ослабла и воздух снова попадает в легкие.
– Я…
– Дыши, – уже мягче проговорил Паук. – Все позади. Дыши.
Он скользнул ладонью по моей спине – легко, почти невесомо. Мне показалось, будто в осторожном прикосновении горячей ладони сквозила странная, непривычная нежность. И от этого жгучий, давящий ком боли внутри вдруг лопнул. Я всхлипнула раз, другой – и, отчаявшись сдержаться, разрыдалась в голос, плотнее прижимаясь к твердому, сильному телу главного дознавателя.
Вместе со слезами – наверное, первыми за годы, проведенные в Бьянкини, – выплескивалось наружу все. Страх, боль, обида на отца, отвернувшегося от меня, когда я так отчаянно в нем нуждалась, леденящий ужас от осознания того, сколько горя принес в Веньятту Витторио Меньяри, тяжелый груз вины за смерть Стефано Пацци…
Слезы текли и текли. Китель Паука, должно быть, совершенно промок, но главный дознаватель не разжимал объятий. Так и стоял, притянув меня к себе, пока я рыдала, а его темная энергия, странно близкая моей, светлой, оплетала нас невесомыми кольцами.

* * *

Наконец слезы кончились. Я чувствовала щекой нагретую влажную ткань кителя главного дознавателя. Его грудь мерно поднималась и опускалась, сердце билось спокойно и ровно. Я закрыла глаза, отсекая все лишнее.
Внутри было пусто. Осталась лишь ноющая головная боль, слабость во всем теле и странное облегчение. Казалось, выпустив вместе со слезами все, что годами копилось внутри, я удивительным образом освободилась.
Чуть отстранившись – Паук легко разжал руки, не удерживая меня, – я подняла голову и посмотрела на главного дознавателя Веньятты. Сейчас я особенно остро ощущала нашу энергетическую связь. Отчаянно хотелось вновь потянуться, дотронуться, почувствовать под пальцами его теплую кожу…
Сжав губы, я отогнала запретные мысли.
– Нам нужно поговорить, – твердо сказал Паук. – Здесь недалеко судебный архив, там будет… удобнее. Ты можешь идти?
Я кивнула.
Главный дознаватель запер замок, вновь запечатав входную дверь магией. В густом тумане он ориентировался не хуже коренных жителей Веньятты – вероятно, по долгу службы он часто бывал в этом районе. Возле решетки водостока нас остановило требовательное «мяу» – бродячий кот, сверкнув желтыми глазами, выбрался на дорогу и лениво потерся о ноги Паука, подтверждая предположение, что главный дознаватель был здесь частым гостем.
Здание архива уже опустело, лишь в паре кабинетов теплились едва различимые огоньки. Главный дознаватель коротко переговорил со стоявшим у дверей охранником, и тот с поклоном пропустил нас внутрь. Черная тень скользнула мимо, просачиваясь в здание, и замерла рядом с дверью. Паук и кот, оба худые, черные и желтоглазые, обменялись понимающими взглядами. Кот, хрипло мяукнув, растворился в темноте коридоров.
Главный дознаватель уверенно направился к знакомому кабинету, где всего несколько недель назад мы просматривали дела убитых девушек. С того момента, казалось, прошла целая вечность.
В камине весело затрещал огонь, окрасив комнату в уютные желто-красные тона. Паук вынул из шкафа два бокала, наполнил рубиновым ниареттским вином. От пламени камина и свечей в густой темно-красной жидкости плясали золотистые искры. Главный дознаватель бросил в каждый бокал по щепотке специй из небольшого, расшитого кристаллами мешочка. Я ощутила энергетический всплеск: от мгновенно разогревшегося вина пошел ароматный пар.
Я приняла из его рук бокал. Толстое стекло было приятно теплым – я чувствовала это даже через перчатки. Паук знаком предложил мне занять место ближе к камину, а сам опустился в кресло, стоявшее у стола.
– Думаю, ты понимаешь, что семья Меньяри находится под защитой верховного обвинителя, – проговорил он. – Именно поэтому доказательства, собранные младшим дознавателем Пацци, не были приняты во внимание. Чтобы осудить второго сына первой семьи Ромилии, косвенных улик недостаточно.
Это было ожидаемо, но сердце все равно болезненно кольнуло. Витторио упивался собственной неуязвимостью. Убивал, оставлял на телах несчастных девушек глумливые послания, словно бы играл… Да, играл с нами, прекрасно понимая, что ни Стефано, ни Паук, ни тем более я, бесправная заключенная, не сможем его обвинить.
Паук задумчиво рассматривал меня. Отсветы огня бросали на его лицо теплые блики, смягчая жесткие черты. Выдвинув ящик стола, главный дознаватель вынул тонкую папку. Она опустилась на столешницу с глухим хлопком, и от удара листы выскользнули из кожаного переплета.
– Твое дело, – коротко пояснил Паук. – Посмотри.
Подрагивающими пальцами я потянулась к папке. Достала пожелтевшие от времени бумаги, пробежалась глазами по немногочисленным официальным документам. Всего несколько тонких листов – гораздо меньше, чем должно было бы быть в деле об убийстве представителя первой семьи Ромилии.
«Применено летальное ментальное воздействие… следы зафиксированы. Подлинность данных заверена лично верховным обвинителем Иллирии. Приговор оглашен… обжалованию и апелляции не подлежит».
Больше половины и без того скудного текста оказалось тщательным образом вымарано. В деле не осталось имен – даже мое собственное было сокращено до «Я. А.». Не упоминалось ни названий, ни дат, ни улик вроде стилета, которым была расцарапана моя шея. Не было ни слова о жертве. Сейчас, восемь лет спустя, по сохранившимся в папке бумагам можно было подумать, что я действительно по собственной воле убила неизвестного, чье имя было стыдливо скрыто под сплошной черной затирающей печатью. Не защищаясь – нападая.
Я подняла взгляд на Паука, не понимая – совершенно не понимая, – как после всего, что он смог узнать из этого дела, он решился поверить моим словам.
– Расскажи, что на самом деле произошло тогда, – поймав мой взгляд, тихо попросил он. – Что случилось восемь лет назад на балу-маскараде в доме Бальдасарре Астерио? Что сделал Витторио Меньяри?
В его глазах, по-кошачьи желтых в свете камина, было что-то такое, что казалось – сейчас он наклонится ближе и возьмет порывисто мою руку, сожмет пальцы с молчаливым страстным отчаянием, умоляя раскрыться, впустить его. Я словно бы знала – ему нужно меня чувствовать. Именно с той полнотой, которую дает прикосновение, контакт обнаженной кожи с обнаженной кожей.
– Пожалуйста, – произнес он одними губами, но в моем сознании это прозвучало оглушительно громко. – Я устал гадать. Устал заполнять многозначительные паузы, читать между строк, искать правду в паутине лжи, которой опутана Веньятта… Твоя Веньятта. Я хочу услышать правду. Что произошло тогда, Янитта? Что скрывают затирающие печати в твоем деле?
– Я…
Невысказанные слова горьким комом стояли в горле, просились наружу, но страх и стыд, привычно сильные, не давали разомкнуть губы. Я не знала, как рассказать ему, Пауку, чьи взгляды, полные темной южной страсти, иногда так смущали меня, пробуждая внутри что-то неизведанное и робкое, о том, что Витторио Меньяри пытался сделать со мной тогда. И что я сделала с ним. О том, что, как иногда казалось, я давно пережила и забыла, спрятавшись в холодных стенах Бьянкини, стараясь не думать о крови, что брызнула мне на руки, на платье, когда Витторио, пошатнувшись от силы моей ментальной атаки, резко побледнел, схватившись за горло, и его насмешливые полные губы окрасились алым…
Я не могла этого рассказать.
– Он… напал на меня. Я… защитилась.
Паук смотрел на меня, ожидая продолжения. Черная энергия в нем замерла, сжавшись в одну пульсирующую точку, готовая развернуться разрушительно сильным взрывом, и я зажмурилась, не в силах смотреть ему в глаза.
Почему-то это было больно.
Серебристые нити магии потянулись от моих пальцев, видимые даже сквозь сомкнутые веки. Рассказать я не могла, но могла… показать.
Неясные образы, так долго преследовавшие меня в кошмарах, воплощались в жизнь в полумраке кабинета судебного архива. Девушка, замершая полусклоненной, ленты на туфельках… Мужчина, с глумливой жестокостью давящий ей на макушку. Белозубая ухмылка, сверкнувшая из тени, куда отбросила нападавшего моя сила – «убивать людей ужасно сложно». Тусклый блеск лезвия стилета, прижатого к шее.
И ментальная магия. Невидимая глазу, но вместе с тем ощутимая, заметная. Сейчас я могла нарисовать ее, обозначить тонкими энергетическими линиями нити, потянувшиеся к серебристой фигурке девушки из прошлого, опутавшие ее тело паутиной лживых обещаний. «Расслабься, Яни. Я буду хорошим».
– И тогда во мне что-то пробудилось, – негромко произнесла я. – Сила, прежде едва ощутимая, но всю мою жизнь дремавшая внутри.
Ослепительно-белая вспышка молнией разрезала полумрак. Призрачная фигура Витторио Меньяри дрогнула, породистое лицо исказила уродливая гримаса боли. Полные губы приоткрылись в изумлении, пальцы потянулись к лицу. В уголке губ засияла густая светящаяся белая капля. Одна, другая… Витторио пошатнулся и медленно повалился вперед, неловко выставив перед собой руки, перепачканные в серебристой крови.
Иллюзия померкла.
– А дальше? Что было дальше?
Я обхватила себя руками за плечи. Ни разгоравшийся камин, ни вино не помогали согреться.
– Я… я не помню. Я очнулась в янтарном зале, в толпе гостей. И все взгляды были устремлены на меня – на сбившуюся прическу, на разорванное платье, забрызганное кровью. А потом пришли законники. След ментального воздействия был снят, зафиксирован и подтвержден. Сказали, что я убила человека… Витторио. Меня… осудили. Отец… ни один Астерио не появился в зале суда, когда оглашали приговор. Это значило, что я виновна… без оправданий. Но вот что… – Подняв голову, я посмотрела Пауку прямо в глаза. Страх увидеть презрение и отторжение в ответном взгляде отступил, сменившись холодной решимостью. – Как специалист по ментальной магии, выращенный и обученный под нужды отдела магического контроля, сейчас я могу точно сказать: нет ни малейшего шанса, что Витторио Меньяри перенес ментальное воздействие такой силы без последствий, если только он сам не менталист. Но он жив и относительно разумен, и одно это – веская причина его подозревать. Хотя… как вы сами сказали, показания осужденной преступницы, из дела которой волей верховного обвинителя затерты все подробности, не будут иметь веса в суде. Так что…
Ярость полыхнула в желто-карих глазах Паука.
– Я уничтожу его.

* * *

– Как? – одними губами спросила я.
Перед глазами вновь встал обтянутый ссохшейся кожей скелет Стефано Пацци, безумца, который рискнул поверить мне в прошлый раз. И вот сейчас…
Когда Паук в первый раз появился в Бьянкини, нарушив размеренное течение моей тюремной жизни, казалось, что ему-то – южанину, лорду, карьеристу – ничего не должно было угрожать. Но… все внутри замерло от одной только мысли, что я могу потерять и его. Что Витторио вновь победит.
Обнаженная кожа коснулась плотной черной перчатки – Паук накрыл мою руку своей. Наклонился ближе, словно почувствовав мой страх.
– Можешь быть уверена, Меньяри за все заплатит. – Его темный взгляд не предвещал ничего хорошего.
Не выпуская моей руки, главный дознаватель пододвинул свое кресло так, чтобы мы оказались лицом к лицу. Он не отводил взгляда, и в глубине желто-карих глаз мне почудилась странная, полубезумная решимость. Казалось, он что-то задумал, но я никак не могла догадаться, что именно.
– Объясни, как работает ментальная магия?
– Что вы хотите услышать? – осторожно спросила я. – Есть ли способы избежать ментального воздействия?
– Нет, – последовал незамедлительный ответ. – Есть ли способ воспользоваться им?
Я вздрогнула, инстинктивно отпрянув.
– Насколько я знаю, твоим наставником был циндрийский мастер, – мягко продолжил Паук. – Он ведь учил тебя улавливать, определять и противостоять ментальной магии. Ты должна знать, что именно оставляет тот четкий след, который считывают создаваемые тобой определители, и что может уничтожить его. А главное – что может его надежно сохранить. Но на самом деле… я хочу знать все.
Неприятное предчувствие кольнуло сердце. Главный дознаватель выжидающе смотрел на меня, и я четко осознавала, что он не отступится, пока не получит желаемого. Мне не оставалось ничего иного, кроме как начать рассказывать…
Старый циндрийский мастер Мактуб аль-Раид, единственный знакомый мне менталист, чья жизнь и свобода не принадлежали отделу магического контроля, потратил немало часов, пытаясь разъяснить мне философские учения своей далекой страны, выражавшие саму суть ментальной магии в ее исконном виде.
«Вы, западные, – говорил он с неизменной снисходительной улыбкой, – привыкли добиваться всего с помощью силы. Рветесь к вершинам, соперничаете друг с другом, ищете власти и могущества. Всегда недовольны, всегда жаждете большего. Оттого и магия, данная вашему племени, разрушительная, кипящая, будоражащая кровь».
Мастер резко вскидывал руки, изображая ревущее пламя, и я чувствовала где-то глубоко внутри, как отзывалась на это грубое движение текущая по венам серебристая энергия рода Астерио. Послушная, укрощенная – и вместе с тем дикая и яростная. Способная напитать силой хрупкую оболочку накопительного кристалла и разрушать города.
Мактуб аль-Раид не был артефактором и не мог чувствовать тлеющей внутри иллирийцев магической энергии, привычной для меня с самого детства. Но все, что он говорил о силе мага, – все, до последнего слова – было правдой.
«Ментальная магия подобна потоку воды. – Циндриец плавно оглаживал воздух широкой ладонью. – Она течет гладко и ровно, прокладывая дорогу меж камней. Она обходит препятствия, а не сметает их. Так же и маг, если он достаточно мудр, никогда не изменяет чужих мыслей, а лишь направляет их течение в нужное русло».
Он сжимал мои холодные руки и через переплетение наших пальцев легко проскальзывал в разум. Я напрягалась, как и всегда, предчувствуя неизменное вторжение, но присутствие мастера в моей голове почти не ощущалось. Он не навязывал своей воли, не заставлял делать что-то, что вызывало внутри резкий протест, не вынуждал идти против собственных убеждений. Напротив, циндриец не переставал добродушно улыбаться, демонстрируя открытость и доверие. В медово-карих глазах под густыми седыми бровями плясали искорки смеха.
«Те из вас, кто случайно открывает в себе этот хрупкий дар, использует его неверно. Вы, западные, видите в нем разящий меч, стрелу, бурлящий поток, способный пробить вам путь. Ради воплощения собственных целей вы вмешиваетесь в чужое сознание, а наталкиваясь на преграды, рушите их без тени сомнений. И проигрываете. Тратите слишком много силы, почти ничего не получая взамен».
Работать с мастером аль-Раидом было непросто – слишком свежи были воспоминания о Витторио и разрушительном ментальном воздействии, которым он пытался подчинить меня. Инстинктивно хотелось обратиться к силе, отбросить «нападавшего» менталиста, но приходилось сдерживаться, учиться терпеть чужое присутствие в разуме. Помнить, что смысл обучения был не в том, чтобы сокрушать и разрушать.
Мактуб аль-Раид позволял мне в полной мере прочувствовать ментальный контакт, запомнить его, ощутить всем телом, каждой клеточкой моего существа. А после я выталкивала чужой разум из своей головы. И так раз за разом: проникновение, осознание, блок. С каждым новым контактом циндриец проскальзывал в мое сознание все мягче и мягче, пока наконец я не переставала ощущать его присутствие. На этом тренировка обыкновенно заканчивалась: любые пределы следовало расширять постепенно.
– До встречи, Янитта. – Мастер складывал руки лодочкой у груди.
Я повторяла его жест:
– Прир мил’енге, джии аль-Раид.
В первый раз, когда мои губы словно бы сами произнесли эти слова, удивлению не было предела. До того дня я была уверена, что не знала ни одного слова по-циндрийски, а мастер… джии… аль-Раид отлично изъяснялся на моем родном языке. Конечно, мне хотелось послушать о далекой Циндрии, узнать что-то новое, почувствовать… но я так ни разу и не рискнула обратиться к мастеру с вопросом…
Накопительный кристалл, зажатый в моих пальцах, на мгновение ярко вспыхнул, показывая, что ментальное воздействие, неощутимое и неосязаемое, было. Старый мастер Мактуб аль-Раид почувствовал мое желание учиться и вложил в разум первые знания – традиционное прощание, принятое на его родине. С хитрой улыбкой на тонких губах циндриец объяснил, что если бы воздействие было навязано, вынужденным, то все мое существо восстало бы против совершаемого насилия и внутри осталась бы тень этого сопротивления. И трещина. Разлом в разуме, как называл это мастер аль-Раид. А так… текущая вода, а не палящий огонь…
– Прир мил’енге, джайя, – кланялся мастер, завершая урок.
«До встречи, ученица…»
Прикосновение главного дознавателя выдернуло меня из омута воспоминаний.
– Значит, текущая вода, – задумчиво проговорил он. – Приказ… нет, указание направления, вторящего мыслям убийцы. А чего хочет Меньяри, если не ощущения безграничной власти над беззащитными девушками? Разве что…
– Доказать, что он стоит выше закона, – тихо произнесла я. – Вспомните послание на теле леди Мариссы. Представление, разыгранное под вашим балконом. Стефано… его смерть. Менталист не боится использовать силы даже на законниках из отдела магического контроля. Витторио упивается безнаказанностью, вероятно рассчитывая, что верховный обвинитель, уроженец Ромилии, никогда не даст хода делу, направленному против рода Меньяри.
– Власть верховного обвинителя не абсолютна, – коротко фыркнул Паук. – И я не Стефано Пацци. Мои свидетельства будут услышаны.
– Но как? Одних предположений будет недостаточно. И все… почти все его жертвы мертвы. Нет никого, кто смог бы дать показания, которым поверят в суде.
– Пока.
Внезапное осознание заставило меня похолодеть.
– Неужели вы хотите?..
– Да.
– Но это безумие…
– Да. Возможно. Но, как говорится, удача улыбается смелым. Ты и сама прекрасно понимаешь, что давно пора начинать играть на опережение.
– Господин главный дознаватель…
Паук посмотрел на меня с немым укором. Я осеклась на полуслове, прекрасно понимая, что скрывалось за его сумеречным взглядом.
– Мы знаем, кого Витторио хочет устранить, чтобы вновь не дать хода расследованию… или по иным, более личным причинам, – веско проговорил он. – И знаем, кто сможет его спровоцировать. Ментальное воздействие на главного дознавателя Веньятты, должным образом зафиксированное, послужит в суде неоспоримым доказательством. Даже верховный обвинитель не сможет возразить против такого.
– Это опасно. – Я упрямо качнула головой. – Лорд…
В желто-карих глазах сверкнула непонятная усмешка.
– У меня есть защита.
Я бросила короткий взгляд на браслеты главного дознавателя, на массивные перстни, заряженные темной ниареттской магией. Без сомнения, Паук был хорошо защищен – от рядового преступника. Амулеты законников отдела магического контроля, даже самые сложные, сделанные на заказ артефакты защищали от большей части умышленных воздействий. Но не от всех…
Он играл с огнем.
– Если вы уже все решили, зачем рассказываете об этом мне? – Обида, проскользнувшая в моем голосе, удивила меня саму. – В исследовательском центре Бьянкини достаточно артефактов-уловителей и защитных амулетов на самый взыскательный вкус. Если же вам нужна помощь с выбором, лучше обратиться к практикующему законнику. Я, как вы понимаете, не обладаю необходимыми знаниями.
Уголки губ главного дознавателя тронула легкая улыбка, как будто он не услышал мои слова, а ощутил те чувства, которые я отчаянно пыталась скрыть. Беспокойство… Нет, страх.
Страх за него.
– Нет, Янитта. Мне не нужен практикующий законник, мне нужна ты. Только ты, менталист, понимающий, как мыслят менталисты, сможешь создать иллюзию для Меньяри. Он хотел увидеть меня слабым, ведомым, легко подверженным внушению – давай же дадим ему это. Пусть он поверит, что я могу быть послушным его магии. Пусть невыносимо остро захочет применить силу… на мне. Ты ведь можешь это сделать?
И, пока я мучительно подбирала ответ, который убедил бы главного дознавателя изменить решение, он добавил, совершенно спокойно и уверенно, разом отсекая мне последние пути к отступлению:
– Можешь. Я это вижу по твоим глазам.
– Нет, – выдохнула я. – Нет, нет, вы не понимаете… Это невозможно без…
Тревога, бившаяся внутри, мешала разрозненным словам связываться воедино. Он не должен был, не мог… Но я не знала, как это сказать.
– Почему же невозможно? – Темная бровь изогнулась в легкой насмешке. – Во мне есть слабость. Есть и темная сторона. Найди ее, выдели, подчеркни, и пусть Меньяри увидит то, чего ему так хочется.
– Нет, – с тихим отчаянием повторила я.
Он, Паук, должно быть, сошел с ума. Только безумцу могла прийти в голову эта мысль, потому что он лучше других должен был знать, на что способна ментальная магия. Лучше других должен был понимать, что Витторио мог сделать с его разумом. Что могла бы сделать я – если бы захотела, если бы решила предать то безграничное доверие, которое читала сейчас в его глазах.
– Да. Я знаю, что ты можешь это сделать. – Он скользнул рукой за отворот кителя, подцепил пальцами амулет с пауком, застывшим в янтаре, и вытащил из-под рубашки светящийся желтый камень, сжал в ладони. – Ты смогла приглушить силу моей страсти. Сможешь и создать иллюзию моей уязвимости.
Я замерла, не в силах даже дышать.
– Презрение, ненависть, борьба. Нестабильность. Слабость. – Артефакт ярко вспыхивал при каждом слове Паука. – Сделай меня чудовищем – отвратительным, жаждущим крови и одновременно боящимся пролить ее. Нуждающимся лишь в одном легком толчке, чтобы уничтожить ту, кого не смог убить Стефано Пацци. Перед таким искушением менталист не сможет удержаться – это идеальные чувства, чтобы привлечь Меньяри, заманить его в ловушку, дать завязнуть в густой смоле. Навсегда.
– Я…
– Пожалуйста… – В этот раз он сказал это слово вслух, четко и ясно. Ошибки быть не могло – он, главный дознаватель Веньятты, лорд-наследник Ниаретта, просил. Меня – северянку, менталистку, заключенную. Доверяя и доверяясь.
И это короткое слово – «пожалуйста» – изменило между нами все.
– Но это нарушит…
– Не бойся, я справлюсь с любыми навязанными чувствами. Я твердо знаю, кто я. И этого достаточно, чтобы не превратиться в… кого-то иного. Это останется лишь иллюзией, обманом для Меньяри. Представлением в театре уродливых теней.
– Но я почувствую…
– Я понимаю, – кивнул Паук. – Ты почувствуешь меня. Мое прошлое, мое настоящее, мою слабость, силу… саму мою суть. Я прекрасно это понимаю, Янитта. Это необходимо. И я хочу этого.
Он протянул руку, сжал мои пальцы, затянутые в плотные перчатки. Жаркая темная энергия потянулась ко мне, легко проскользнула под рукав черного платья заключенной. Коснулась кожи – лаская, уговаривая, почти умоляя.
И он, должно быть, заразил меня своим безумием, потому что, забыв про все разумные доводы против, все правила и всякую осторожность, я кивнула, соглашаясь. Принимая неизбежное.
– Мне нужно будет прикоснуться… К коже.
– Где?
– В любом месте. К руке, к пальцам…
Я медлила всего секунду, но Паук будто почувствовал, что я сказала не все. Потому что сильнее сжал мою ладонь и повторил:
– Где? Где будет эффективнее?
– У виска. Или… Или на груди, там… где сердце.
Он коротко усмехнулся. Поднялся на ноги одним быстрым текучим движением, встал передо мной.
Я молча смотрела, как он расстегивает рубашку. Неторопливо, без спешки, пуговицу за пуговицей, не отрывая от меня темного взгляда, как будто бы я могла передумать, если бы он отпустил меня.
Если бы высвободил из паутины.
И если бы я этого хотела.
Последняя пуговица поддалась. Паук потянул полы рубашки в стороны, обнажая грудь. Янтарный амулет на толстой серебряной цепочке чуть покачнулся.
– Снимай перчатки, – коротко и глухо приказал Паук. – Обе.
– Но достаточно…
– Обе, – оборвал он. – Обеими руками.
Пальцы дрожали. Разношенные мягкие перчатки, ставшие столь привычными за долгие годы в Бьянкини, вдруг показались тугими и неподатливым.
Паук смотрел прямо на меня – сумрачно, выжидающе – и я не могла избавиться от чувства, что шагаю прямо в пропасть. Что это прикосновение, запретное, недозволенное, нарушающее все правила, за послушное соблюдение которых мне сохранили жизнь, станет началом падения. Крушения. Того, чего нельзя будет забрать обратно.
Я не ощущала человеческой кожи под обнаженными пальцами уже целую вечность. И боялась – до дрожи, до панически прерывистого дыхания боялась. Наверное, настолько же сильно, насколько по-настоящему жаждала этого.
– Закрой глаза, – тихо попросила я. – Пожалуйста.
Паук подчинился. Без слов, молча. Только резко втянул воздух, будто вдыхая запах, мой запах, запоминая его, и опустил веки.
– Давай, – выдохнул он. – Сейчас.
И я коснулась.

* * *

Я вошла в его разум свободно, не встретив привычного ответного сопротивления, которое всегда бывало с другими. Скользнула, как вода в пустой сосуд, жаждущий, чтобы его наполнили. В первое мгновение эта кажущаяся легкость испугала: если у Паука нет даже простейшего рефлекторного отторжения ментального воздействия, как же получится обмануть Витторио? Но, когда видения его прошлого закружили меня цветастым калейдоскопом, пришло истинное понимание произошедшего – Паук раскрылся, пропустил в свой разум именно меня.
Ослепительно-белое южное солнце на глубокой синеве неба. Яркие цветы на колючих ветвях причудливых деревьев. Воздушный змей в жарком мареве полудня, его длинный хвост завернут алой спиралью. Перепачканная мальчишеская ладонь, крепко сжимающая тонкую, но прочную нить.
В воздухе – смех, высокий и звонкий. Маленький Доминико держит в руках вырывающегося змея, и торжество рвется наружу, не желая оставаться внутри. Получилось. Он смог.
В его детстве было много солнца и смеха. Вот соленые морские брызги оседают на коже. Песок золотыми искрами сыпется сквозь пальцы. На фоне лазурных волн вырастает замок с семью башнями – по одной на каждого брата. Они, мальчишки Эркьяни, всегда были по-настоящему дружны.
А вот теплая улыбка на родных губах. Объятия. Мама – всегда самая прекрасная, всегда самая добрая. Отец – пусть он и хмурится, но в глубине души Доминико точно знает: ему простят и разбитые колени, и порванную куртку, и рассеченную бровь. Он прав – он вступился за младшего брата.
Ему всегда хотелось защищать. Маму, братьев, Ниаретт, весь мир. Темный огонь в его крови разгорался особенно ярко, когда что-то было не так – неправильно, ложно. Доминико всегда был защитником – он родился им.
Воспоминания проносились мимо, ускоряя ход, и я касалась их легко и бережно, опасаясь повредить, точно под пальцами были тончайшие шелковые нити. Лица родителей и братьев, руки, ловко вращающие темный накопительный кристалл, выстраивая потоки энергии в камне, ощущение свободы, когда ветер треплет волосы и гриву разгоряченного от скачки коня. В это хотелось окунуться, раствориться – стать частью этого незамутненного, всеобъемлющего счастья, которое наполняло жизнь Доминико.
Хотелось стать частью его жизни.
И вот она – нить, казавшаяся крепче, ярче других. Момент, пропитанный множеством противоречивых эмоций, отправная точка того, что преобразило мальчика в мужчину.
Маскарад. Кружащиеся в танце пары. Золотистые блики свечей на вычурных фамильных драгоценностях и кристаллах, украшающих камзолы и платья разодетых гостей.
Веньятта. Холодный город лжецов в дорогих одеждах. Город, где среди пустоты светских разговоров и фальшивых улыбок, среди неприязни и откровенной ненависти он вдруг увидел ее.
И она изменила его жизнь.
Она показалась ему сотканной из света – ослепительно прекрасная в бело-золотом платье, расшитом сияющими кристаллами, окруженная физически осязаемым облаком чистейшей бело-серебряной силы. Он моргнул, зажмурился, но она осталась в его голове, будто выжженная под веками – желанная и недосягаемая.
– Янитта Астерио… не для тебя, – произнес кто-то. Он отбросил эти слова, отмел как что-то совершенно несущественное перед лицом вечности, рваными штрихами выстраивающейся в его фантазии.
Он потянулся к ней энергией – черными нитями горячей южной силы к сияющему серебристому кокону, оплетающему ее. Он не должен был – он знал это, – но противостоять зову магии было невозможно. Всего одно прикосновение – секунда на обладание мечтой, – чтобы убедиться, что она именно такая, как о ней говорили. Холодная, бесчувственная – совершенная наследница Астерио.
Но ее сила откликнулась. Серебристые нити потянулись навстречу черным, переплетаясь причудливой спиралью, и на ее лице на мгновение мелькнуло удивление, растерянность… и интерес.
Она тоже это почувствовала.
По его телу волной прокатился жар, в ушах зашумело. Это было лучше любой фантазии – реальнее и намного глубже. Чувственнее.
Она стояла на возвышении рядом с распорядителем и хозяином бала, прямая как натянутая струна, высокая и тонкая настолько, что ее талию можно было легко обхватить двумя ладонями. Волосы цвета золотого песка, светлая, словно бы никогда не знавшая солнца кожа, нежные бледно-розовые губы, чей изгиб так манил… С непередаваемой грацией и изяществом она чуть наклонилась, оправляя подол платья, и атласная лента на мгновение мелькнула под белоснежным подолом, заставляя мысли бежать вверх, вверх по оплетающему ножку кружеву до самого колена и выше, выше…
Кровь бешено стучала в ушах.
На краткое мгновение их взгляды встретились. Она искала его – полубессознательно, не совсем еще понимая, кого и зачем хочет найти, – и он ощутил это так же легко и остро, как, по рассказам отца, тот чувствовал энергию женщины, предназначенной ему самой магией… его супруги, матери его детей.
Тогда он решился – окончательно и бесповоротно.
Завоевать ее, должно быть, непросто… Нужно, нужно…
Водоворот мыслей, образов, вариаций возможного будущего настолько захватил его, что он упустил момент, когда она исчезла. Темная энергия беспокойно бурлила внутри, рвалась куда-то, и он не стал противиться ее порывам. Он пошел на зов, неслышимый в реальности, но оглушительно громкий в его голове, и тот привел его в безлюдный коридор в темном боковом крыле дворца. Жуткое предчувствие сдавило грудь, отозвалось в кончиках пальцев, до предела обостряя все чувства. Он был уверен: что-то должно было произойти.
Он должен был этому помешать.
– Помогите! Помогите, пожалуйста, кто-нибудь! – Крик, полный отчаяния, доказательство его провала, разрезал зловещую тишину.
Он не успел…
Вспышка бело-серебристой энергии, грохот распахнувшейся двери – и в следующий миг на отвороте его камзола сомкнулись окровавленные пальцы.
Ее пальцы.
Первым, что он увидел, была кровь. Бурые пятна на кружевах, на кристаллах, впитавших магический выплеск и сияющих сейчас болезненно ярко, на бледной коже. Огромные бездонно-голубые глаза, широко распахнутые, с черными точками зрачков, смотрели на него с невысказанной безумной мольбой. И упреком.
Он не успел…
Ее руки безвольно соскользнули, и он с трудом успел задержать ее пальцы в своей ладони.
– Помогите, – беззвучно шепнули дрожащие губы. – Я не виновата, пожалуйста, я не виновата…
Хрупкое тело рванулось из его объятий с неожиданной силой. Он не удержал – испугался причинить ей боль – и вот она уже скрылась за поворотом темного коридора. Каждый шаг приближал ее к неминуемой катастрофе: там, в зале, полном гостей, никто не поймет появления растрепанной, полубезумной наследницы древнего рода Астерио, кричащей, захлебываясь слезами, что она только что убила человека.
Сейчас Доминико знал это точно… а тогда лишь предчувствовал. Он дернулся вслед за ней, полностью поглощенный желанием предотвратить хотя бы эту ошибку, и прикосновение чьей-то руки к плечу застало его врасплох.
– Забудь о том, что видел, малыш Доминико, – раздался равнодушный голос. – Такие, как она, заслуживают наказания. Надменная холодная гордячка вообразила, что остальные ниже ее. Она преступница, достойная лишь презрения и ненависти.
Пальцы, холодные даже сквозь рубашку и шелк камзола, скользнули к обнаженной шее. Ментальный приказ острыми иглами толкнулся в разум…
И в этот момент я поняла. Вот она, основа для иллюзии. Вот она, слабость Паука.
Подцепив пальцами конец плотной темной нити, я потянула…

* * *

К третьей неделе карнавального месяца празднества достигли своего апогея – давались самые пышные приемы, проходили самые многочисленные гулянья, а вечерами с прогулочных лодок на Большом канале запускали фейерверки и знатные и богатые семейства соревновались друг с другом на радость горожанам в яркости и продолжительности салютов.
Чинторьерро подвез нас к мраморным ступеням дворцовой площади в самый разгар маскарада. Разряженные в пух и прах горожане, завидев главного дознавателя и его странную свиту, поспешно расступались, не желая попадаться ему на глаза, а уж затем, за его спиной, давали волю любопытству.
Площадь гудела, люди передавали друг другу слухи, один другого причудливее: «Дикие лорды Ниаретта». «Притащил на площадь преступницу… Совсем страх потерял». «Одно слово, южане. Варварский народ». «А девка-то его, девка… Как скотину ведет – где ж такое видано?» «И этот туда же. А еще законники…»
Бьерри сильнее сжал мой локоть. Я чувствовала, как под осуждающими взглядами толпы нарастает его внутреннее напряжение. Старому законнику было крайне неуютно принимать участие в подобном представлении, но главный дознаватель наотрез отказался оставлять меня на балу без присмотра, и Бьерри был лучшим, если не единственным человеком, кому можно было довериться. Надзиратель имел право сопровождать меня, знал, как обращаться с менталистами и избегать телесного контакта, и к тому же был с ног до головы увешан защитными амулетами. В отличие от нас – ни я, ни Паук согласно плану не могли иметь при себе лишних артефактов.
Паук вжился в роль пресыщенного и диковатого аристократа с пугающей легкостью. Он шел вперед с непоколебимой уверенностью, что все вокруг обязаны уступать ему дорогу, и люди отскакивали в стороны, подобострастно кланяясь. На главном дознавателе вместо привычной униформы законника красовался короткий камзол, расшитый темными кристаллами и драгоценными нитями гербовых цветов Ниаретта. Он обошелся без рубашки или платка, оставляя шею открытой для случайных касаний. Перчаток на нем также не было. Паук небрежно поигрывал коротким хлыстом, а правой рукой сжимал конец длинной цепи.
Цепи, крепившейся к плотному кожаному ошейнику, охватывавшему мою шею.
Темное платье заключенной сменило алое рубище, полностью закрытое, как того требовал закон, но лишенное плотного лифа, удобных юбок и хоть какого-то намека на женственность. Тяжелая ткань спадала до самого пола, узкие рукава закрывали пальцы. Так, должно быть, выглядели рабы или пленные в те времена, когда Иллирия расширяла свое влияние на море, устраивая бесконечные стычки с южными соседями.
У Паука и Бьерри были черные маски, мое же лицо на этот раз оставили открытым для жадных взглядов. Я немного жалела, что между мной и любопытствующими не было даже этой тонкой защиты. Все внутри буквально звенело от напряжения, натянутого словно струна, и мне пришлось вспомнить все строгие уроки отца, чтобы ни в коем случае не выдавать истинных эмоций, смотреть в пол и не поднимать головы.
Паук протянул старшему лакею тисненое приглашение на имя лорда Эркьяни и спутников. Мой неподобающий вид и цепь от ошейника в руках главного дознавателя привели слугу в откровенное замешательство. Но вступать в открытый конфликт с эксцентричным лордом из Ниаретта он не решился. Посторонившись, лакей пропустил нас внутрь, а после вполголоса отдал охранникам распоряжение не спускать с необычных гостей глаз.
Произвести нужное впечатление, кажется, удалось. Оставалось самое главное…
В этот раз Паук много ходил по залу. Разговаривал с другими гостями, то и дело останавливался у стола с закусками, поигрывал бокалом вина, скучающим взглядом скользя по собравшейся на маскараде публике. Я следовала за ним, как экзотическая зверушка на привязи, и Паук равнодушным голосом пояснял тем из своих собеседников, кто осмеливался задать вопрос, что заключенная наказана за попытку побега, а на маскараде она оказалась по его, лорда Эркьяни, прихоти. Маски не скрывали брезгливых взглядов аристократов, а слухи о моем положении распространялись по залу со скоростью несущегося к берегу шторма. Я отрешилась от этого, спряталась внутри собственного сознания и оттуда внимательно прощупывала магические образы гостей, выискивая Витторио Меньяри.
– Заключенная! – Хлыст со свистом рассек воздух в считаных сантиметрах от моего лица. Я вздрогнула, заученно не поднимая взгляда. – Остаешься здесь. И помни: еще хоть один шаг в сторону – и наказание не заставит себя ждать.
– Да, господин главный дознаватель, – послушно пролепетала я. – Конечно, мой господин.
Он нашел его. Я была уверена – он нашел его.
Паук перекинул конец цепи в руки Бьерри и знаком велел ему отвести меня в дальний конец зала, ближе к выходу. Законник хмуро кивнул.
– По… – Он вспомнил о моей просьбе и закончил грубо и сердито: – Пошевеливайся. И без фокусов.
– Да, господин законник.
Я не увидела – почувствовала, как скривился Бьерри, услышав мои слова. Он окинул меня недовольным взглядом и повел сквозь толпу, короткими резкими окриками расчищая нам дорогу. Длинная цепь позвякивала в такт моим шагам.
Мы заняли условленное место у стены. Хмурый и раздраженный Бьерри отпугивал от нас любопытных лордов и леди. Воспользовавшись передышкой, я попыталась почувствовать Паука, но ни его, ни Витторио ощутить не удалось.
– Яни! – услышала я испуганный родной голос.
Высокая прическа Дари, украшенная ромилийскими изумрудами, промелькнула среди разряженной толпы, и вскоре я наконец смогла увидеть сестру. Она шла мимо гостей, мило улыбалась, пожимала кому-то руки, посмеивалась чьим-то шуткам, но от моего взгляда не укрылось, что сестра была очень взволнованна. Ее светлая кожа казалась бледнее обычного, а тонкие пальцы нервно крутили брачный браслет.
При виде меня Дари застыла, не дойдя до нас пары шагов. Брови ее страдальчески изогнулись.
– Яни, – ее голос сорвался, – я пришла сразу, как услышала, что ты здесь. И… – Расширившимися от ужаса глазами она оглядела мое платье, ошейник и цепь. – Поверить не могу, что Доминико сделал с тобой такое. Это же настоящее варварство, Яни. Он… он воистину чудовищен!
Она повернулась к Бьерри, глаза ее гневно сверкнули.
– Я требую, чтобы с моей сестры сняли этот позорный ошейник. Немедленно.
Законник дернул плечом.
– Не положено, миледи, – отрезал он. – Это приказ господина главного дознавателя.
– Дари, – мягко одернула я сестру, мысленно уговаривая ее уйти, не вмешиваться, но она лишь упрямо мотнула головой.
– Выбор костюма для маскарада, конечно, не ограничен никакими правилами, но это… – Она недовольно всплеснула руками. – Это уже слишком даже для привычной ко всему Веньятты.
Сама Дарианна на сегодняшнем балу изображала циндрийскую принцессу: широкие шаровары из нескольких слоев зеленоватого воздушного шелка, укороченный лиф, плотно обтягивавший грудь и открывавший плоский живот с фальшивым колечком у пупка, мягкие туфельки без каблука. В ушах Дарианны покачивались массивные серьги, пальцы, запястья и лодыжки были унизаны золотыми браслетами, среди которых я узнала несколько родовых артефактов из сокровищницы Астерио. Именно так, по мнению большинства иллирийцев, никогда не покидавших пределы страны, и должны были выглядеть неприступные чужеземные красавицы – и, разумеется, это совершенно не соответствовало облику настоящих циндриек, какими мне описывал их мастер аль-Раид.
Девушки на его родине – от дочерей самого великого эрмира до беднейших погонщиц скота – одевались куда проще. На шумных базарах, в тени крытых галерей или в устланных дорогими коврами гостиных невозможно было отыскать ни полупрозрачных шелков, ни выставленных напоказ драгоценностей. И уж тем более ни одна циндрийка не стала бы носить на теле украшений с изображением змеи, извечного врага всех людей из древних легенд восточных народов.
Если бы Дарианна знала, насколько в действительности скромны дочери циндрийских эрмиров, она ни за что не выбрала бы такой наряд. Сестра с детства стремилась превосходить всех в красоте карнавального костюма, и сейчас ее экзотический наряд выделялся на фоне других одежд не меньше, чем мое алое платье.
Мы обе производили должный эффект: всемогущая принцесса рядом с бесправной рабыней. Вычурная роскошь шелков – и безыскусное рубище. Броские украшения – и позорный ошейник.
Вот только отчего-то казалось, что золотые браслеты сковывали сестру крепче иных кандалов, а полупрозрачная вуаль не скрывала ни грусти, затаившейся в глубине глаз, ни горького изгиба губ…
Поймав мой взволнованный взгляд, Дари поспешно отвернулась, сделав вид, что осматривает зал. В какой-то момент мне показалось, что она разглядела кого-то среди разодетой на все лады танцующей толпы – в противоположном конце зала мелькнули цветастые шаровары и сафьяновый жилет, и мне не составило труда догадаться, кто именно скрывался за парным наряду сестры костюмом восточного мужчины-наложника из столь любимых иллирийками дамских романов. Словно бы на мгновение потеряв самообладание, Дарианна ощутимо вздрогнула, крепче стиснув браслеты на тонком запястье. Но сестра, дочь нашего отца, быстро взяла себя в руки.
– Вашего хозяина здесь нет, – холодно сказала она Бьерри, – иначе я поговорила бы с ним напрямую. Снимите ошейник. Это приказ. Я леди Меньяри, я имею на это право.
– Отдел магического контроля Веньятты подчиняется только Короне и главному дознавателю этих земель. – Старый законник непоколебимо стоял на своем. – Простите, леди Меньяри, но вы не в родной Ромилии.
Сестра упрямо поджала губы. Я ожидала, что бессмысленный спор продолжится, но в Дари вдруг что-то переменилось. Она отвернулась, обхватив руками худенькие плечи. В голубых глазах заблестели слезы.
– Как вы не понимаете? – дрогнувшим голосом прошептала она. – Я ее сестра. Сестра, слышите? У меня в целом мире нет никого ближе ее. Но даже сейчас…
Сердце кольнуло. Видеть Дари, обычно такую жизнерадостную и открытую, раздавленной, почти плачущей, было невыносимо. Мне захотелось броситься к ней, обнять и утешить, совсем как в детстве, когда сестра была моим единственным другом, единственным близким человеком. Да, я не знала точно, что же случилось, но поведение Аурелио на прошлом балу и брошенные вскользь слова мачехи об изменах и невозможности зачать наследника и без того заставляли меня беспрестанно волноваться за благополучие Дарианны.
Бьерри не двинулся с места. Я чувствовала: слезы Дари поколебали и его. Мы не обсудили, что делать в подобных случаях, но я сейчас не могла дать старому законнику совет. Оставалось лишь беспомощно смотреть, как сестра переминается с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе.
– Дари, – я мягко окликнула сестру, – Дари…
Услышав свое имя, она вздрогнула и вдруг, словно в одночасье решившись, подалась ко мне. Бьерри подпустил ее лишь на один шаг ближе, а после преградил ей путь, всем своим видом давая понять, что в отношении заключенных менталистов следует неукоснительно соблюдать предписанную законом дистанцию.
– Запрещено, миледи. Прошу прощения. – В его голосе послышалось искреннее сожаление.
Дари отстранилась и нервно сцепила пальцы в замок.
– Папе нездоровится уже неделю, а Берто и вовсе почти прикован к постели, – тихо проговорила она. Я почувствовала легкий, едва ощутимый на грани восприятия магический барьер, который оградил наш разговор от посторонних ушей. – Тиа все время с ними, а я вынуждена заниматься всем этим. – Поморщившись, Дари обвела рукой зал. – Я уже и не знаю, что делать. Да еще и… Ох, как бы я хотела, чтобы ты была сейчас рядом…
Она потянулась к моему лицу, но я покачала головой:
– Не надо, Дари.
Сестра вздохнула, соглашаясь, и убрала руку.
– Мне очень тебя не хватает, Яни.
В дальнем конце зала раздался приглушенный магическим барьером грохот: кажется, слуга уронил поднос, споткнувшись о длинный меховой шлейф гостьи, одетой лисицей, и теперь кланялся и бормотал сбивчивые извинения, пока леди и ее спутники на все лады ругали нерасторопного мужчину. Дари обернулась на звуки раздраженных голосов и недовольно нахмурилась. В отсутствие мачехи долг хозяйки обязывал ее разобраться с ситуацией, но я всем своим существом чувствовала, как не хотелось ей покидать меня.
Я чуть улыбнулась Дарианне, в немом отчаянии переводившей взгляд с меня на пострадавшую леди и обратно.
– Иди, – сказала я. – Пока они совсем не заклевали этого беднягу.
– Но, Яни, – вяло запротестовала сестра, – я бы хотела дождаться Доминико и высказать ему все, что думаю о его поведении, неприемлемом для цивилизованных земель.
– Иди. Я понимаю, что ты должна.
– Спасибо, Яни.
Растянув губы в заученной обаятельной улыбке, Дари упорхнула, моментально растворившись в толпе гостей. Бьерри заметно расслабился. Мне показалось, он хотел что-то сказать, но из-за категорического запрета главного дознавателя на любое общение со мной на балу, пока мы будем разыгрывать ниареттского аристократа и провинившуюся заключенную под конвоем, он молчал, стискивая зубы.
Паук все не возвращался. После ухода Дари я вдруг осознала, что его нет уже очень долго – достаточно долго для того, чтобы начать подозревать, что наш план пошел иначе, чем было задумано. Что, если Витторио все-таки сумел не попасться в ловушку? Что, если он напал на главного дознавателя, раскусив его притворство? Воображение, яркое и живое, рисовало картины ран от тонкого стилета и полуразложившегося тела Стефано Пацци…
От этих мыслей становилось только хуже.
Я ощутила нарастающее внутри гнетущее беспокойство раньше, чем почувствовала приближение Паука. Он подошел почти бесшумно, вынырнув из примыкавшей к парадному залу боковой галереи. Одного мельком брошенного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: что-то было не так. Паук был бледен почти до серости, под глазами залегли темные круги, на лбу выступили капли пота. Казалось, будто в один момент он поддался смертельной болезни и сейчас недуг пожирал его изнутри, отнимая последние силы.
– Янитта… – только и произнес он.
Стиснув мой локоть, он медленно потянул меня к выходу. Я едва успела выхватить из рук опешившего Бьерри конец собственной цепи и вложить в ладонь главного дознавателя, хотя понимала, что в маскараде уже не было никакого смысла. На мгновение наши руки соприкоснулись, и я почувствовала, что пальцы Паука подрагивали от напряжения.
Что-то в нем было совершенно неправильно.

* * *

– Что с вами?
Главный дознаватель не ответил.
Лабиринт коридоров вывел нас во внутренний дворик с отдельным спуском к каналу. На воде покачивалась одинокая узконосая лодочка. Из кустов, подернутых молодой светло-зеленой листвой, слышалось чириканье птиц. Вдали от дворцовой суеты было так безмятежно-спокойно… и это спокойствие совершенно не сочеталось с тем бешеным водоворотом магии, что закручивался вокруг главного дознавателя в смертельную воронку.
«Энергетический дисбаланс», – осознала я с пугающей ясностью.
Случалось, что магия выходила из-под контроля. Подобное часто происходило с артефакторами, особенно в детстве или юности под влиянием сильных эмоций. Именно поэтому рядом с молодыми магами всегда находились старшие родственники или специально нанятый наставник, способный сдержать выплеск непокорной силы, впитать его в себя, не позволив нанести серьезные повреждения окружению и окружающим.
Мне не раз приходилось становиться щитом для Дари, пока та не научилась сдерживать регулярные истерики. Мы скрывали их от отца и наставников, и мое тело до сих пор помнило, как чужая непокорная магия впивалась в него острыми иглами боли. Но Дарианна тогда была ребенком, и ребенком не самым сильным. Паук же…
Судя по виду главного дознавателя, он был на пределе. Еще немного – и грянет взрыв, а с учетом того, какой невероятной мощью обладал наследник рода Эркьяни и как разрушительна была его южная магия… пострадать мог не только дворец, но и несколько прилегающих кварталов.
– Надо позвать кого-нибудь на помощь. – Я обернулась в поисках Бьерри, но, похоже, законник сильно отстал и потерял нас из виду в переплетении дворцовых ходов. – Надо привести кого-нибудь. Сильного мага.
Паук поднял на меня больной, затуманенный взгляд.
– Кого?
– Отца, – предложила я, но тут же одернула себя: – Нет, он болен… Дарианну? Старшего лорда Меньяри?
Я лихорадочно перебирала в памяти лордов и леди, которых успела увидеть сегодня на балу, сравнивая по уровню силы, но приходилось отбрасывать всех одного за другим. Не то, все не то…
Никому нельзя было довериться – связанные общим секретом, скованные общей целью, мы не могли позволить случайному человеку разрушить все. Отчаяние подступило к горлу. Я чувствовала: времени оставалось все меньше.
– Мы энергетически совместимы, – раздался над ухом тихий хриплый голос Паука. – Моя магия не причинит тебе вреда.
Я посмотрела на него, ошеломленная этими словами. Слишком непредсказуемо, слишком рискованно было полагаться на одну только совместимость. Долгих восемь лет я практически не имела дела с артефакторами, равными мне по силе. Я почти не помнила, как…
– Я заключенная, господин главный дознаватель. Мне запрещено использовать магию вне Бьянкини. Я…
И наша связь… Смешав энергии, мы рисковали многократно усилить ее. Превратить из слабого, легко сдерживаемого влечения в непреодолимую силу, с которой наши магии потянутся друг к другу, презрев все условности и преграды, разделявшие нас.
Резко развернувшись, Паук прижал меня к холодной каменной стене дворца, навалился всем телом. Казалось, он побелел еще сильнее, дрожь, сотрясавшая его тело, стала сильнее, дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы.
Он сдерживался из последних сил.
– Янитта, – выдохнул он, обрывая мои сбивчивые оправдания.
Было что-то в том, как Паук произнес мое имя. За пеленой боли, туманящей его сознание, сейчас уже физически ощутимой, я чувствовала нечто большее. Безграничное доверие, как и тогда, когда он попросил меня прикоснуться к нему, чтобы создать иллюзию слабости и порочности для убийцы. Вторгшись в его разум, исказив его мысли, я, должно быть, нарушила тонкий внутренний баланс, лишив Паука привычных механизмов контроля, а столкновение с Витторио усугубило это. Но он все равно продолжал верить, что я сумею помочь ему. Продолжал верить мне.
Наверное, именно в этот момент я решилась: я смогу. Удержу его магию, чего бы это ни стоило.
Глубоко вдохнув, как перед прыжком в холодный омут, я подняла взгляд, вспоминая все то, чему меня учил наставник, все то, что я привыкла делать для Дари. Схему, простую и бритвенно острую в своей простоте. Установить контакт, успокоить, удержать.
– Смотрите на меня, – раздельно, почти по слогам произнесла я. – Сосредоточьтесь.
Мне никак не удавалось поймать его блуждающий, невидящий взгляд. Потянувшись к нему, я заключила его лицо в свои ладони.
Пустота. Казалось, Паук был бесконечно далеко – искорка сознания едва тлела в охватившем его океане боли. Разрушительная магия рвалась наружу, сметая выстраиваемые на ее пути преграды, движимая лишь одной жаждой – свободы. Свободы от тела, ограничивающего ее, загоняющего в тесную клетку самоконтроля.
Но где-то там еще был он. Доминико Эркьяни.
– Господин главный дознаватель, сосредоточьтесь, – с нажимом повторила я. – Слушайте мой голос. Тянитесь ко мне. Я помогу. Слышите? Я помогу.
Темный смерч закручивался в тугую спираль в яростном стремлении вырваться наружу. Паук не слышал меня. Мир вне безумства магии в его теле перестал для него существовать.
– Господин главный дознаватель… Лорд Эркьяни!
Я торопливо плела серебристый кокон, окутывая нас защитным энергетическим контуром, но черные щупальца разрушительной южной магии не позволяли мне закончить, раз за разом пробивая дыры в тонком плетении. Мне нужно было достучаться до Паука. Он должен был меня услышать, вернуться в сознание хоть на миг, чтобы принять главное решение – довериться.
Нащупав его пальцы, я сжала их, стиснула изо всех сил, впервые отчаянно жалея, что не могу обратиться к ментальной магии, чтобы заглянуть в его сознание, отогнать раздирающий его темный смерч, заставить услышать меня.
– Доминико! Смотри на меня!
Он вздрогнул всем телом, моргнул.
– Доминико, – уже тише повторила я, неотрывно глядя в желто-карие глаза, на дне которых плескалась тьма. – Доминико…
– Яни…
Взгляд Паука наконец сфокусировался на мне, и я почувствовала, как энергетический смерч притих. Ненадолго, на пару ударов сердца, но именно их и не хватало, чтобы завершить защитный контур, серебристым коконом скрывая нас от остального мира.
На мгновение все застыло.
Затихли голоса, далекая музыка, стрекот ночных цикад, плеск воды в канале. Исчезло все, что окружало нас: темнота, разрываемая узкими лучами света, бьющего из дворцовых окон, внутренний дворик, жесткая каменная стена за моей спиной. Биение сердец.
Остались лишь наши энергии – тонкая, полупрозрачная серебристая сфера, внутри которой замер черный шторм.
– Давай, – одними губами шепнула я. – Сейчас можно. Я удержу.
И Паук отпустил контроль.
Взрыв был так силен, что на секунду мне показалось, что я не выдержу. Не удержу. Черная магия Эркьяни раздерет в клочья тонкую паутину белой магии Астерио, уничтожит нас, уничтожит город. Те бесконтрольные выплески энергии маленькой Дарианны, которые меня учили удерживать, показались лишь блеклой тенью разрушительной силы наследника Ниаретта. Но я не дрогнула.
Лицо Паука исказилось – страшно было представить, чего ему стоило впитать в себя остаточную энергию взрыва. А через мгновение его боль дошла до меня, проникла через сплетенные пальцы, через плотные перчатки, через столкнувшиеся энергии.
Откинув голову назад, я не смогла сдержать стона.
Рвано выдохнув, Паук уткнулся лицом в мою охваченную жестким ошейником шею. Губы его на мгновение коснулись тонкой полоски обнаженной кожи, видневшейся над воротом платья. Ласка – и пытка. Темная энергия вошла в мое тело с этим мимолетным контактом, наполняя, огнем растекаясь по венам…
Почувствовав это, Паук попытался отстраниться, но я не позволила – прижала его теснее, позволяя нашим энергиям смешиваться и гасить друг друга. Мы делили боль на двоих – и это было бесконечно правильно.
– Яни, – вновь выдохнул Паук, и все закончилось.
Голова кружилась. Сердце гулко стучало о ребра. Вернулось пение птиц и стрекот цикад, вода с тихим плеском разбивалась о мраморные ступени. Магия затихла внутри – моя и не моя одновременно. Меня переполняла странная легкость, словно смешение энергий, пусть и случившееся через боль, принесло с собой ощущение тихого счастья.
Главный дознаватель тяжело и жарко дышал мне в шею, и я чувствовала, как постепенно расслабляется его сведенное судорогой тело. Он все так же прижимал меня к стене, и губы его все еще касались моей обнаженной кожи. Это было… неправильно.
Теперь, когда опасность миновала, вернулось и понимание, кто мы и где находимся. И я, заключенная, не должна была позволять себе такой вольности. И уж тем более не должна была наслаждаться ею, нежиться в теплых объятиях главного дознавателя, не желая, чтобы он отпускал меня.
Стыд поднялся внутри жгучей волной, и я дернулась в сторону, почти рванулась из рук Паука.
Он не стал меня удерживать.
– Что случилось? – Собственный голос звучал тихо, хрипло и совершенно незнакомо. – Что произошло с Витторио?
Главный дознаватель не ответил. Только мотнул головой вниз, указывая на медальон, покачивавшийся в вырезе его камзола. Янтарь тускло светился изнутри зеленоватым огнем.
– Готово, – выдохнул он. – Как мы и думали, он не смог устоять. Скоро все изменится, Яни. Очень, очень скоро…
Осторожно потянувшись ко мне, он расстегнул ненужный уже ошейник, едва коснувшись подушечкой большого пальца моей шеи. Цепь, звякнув, железной змеей свернулась у ног. Я подняла голову и встретилась взглядом с Пауком. Уголки его губ дрогнули и медленно приподнялись в улыбке.
И в этот момент за нашими спинами грянули первые залпы фейерверка, расцветив небо тысячами ярчайших огней.

* * *

Арест Витторио Меньяри потряс все веньяттское сообщество. Отголоски скандала докатились даже до Бьянкини – в исследовательском центре и крепости все только об этом и говорили. Как и следовало ожидать, на судебное слушание меня не пригласили: верховный обвинитель вызвал из Ромилии своего менталиста. Мне же оставалось только ждать.
Ждать, ждать, ждать… Я сплетала тонкие энергетические нити в бесконечных артефактах, а верный Бьерри, которому наш маскарад и внезапное исчезновение посреди бала добавили новых седых волос, все так же дремал возле окна, пригревшись под ярким весенним солнцем. Я выходила на обязательную прогулку, разглядывала зеленеющие сады и площади Бьянкини и маленькие далекие острова, меж которыми без конца сновали темные точки лодочек. Но мысли мои были далеко. Там…
Бьерри исправно делился новостями. Когда преступления Витторио Меньяри, совершенные в Веньятте, выплыли наружу, по всей Иллирии начали спешно поднимать старые дела, связанные с ментальной магией. Из Ромилии, если верить слухам, привезли почти два десятка папок с нераскрытыми убийствами молодых леди, четыре из которых были беременны. Чуть позже откликнулись законники из Аллегранцы и Фиоренны, и в итоге на совести Витторио Меньяри оказалось больше тридцати жертв за шесть-семь лет. Особенно активно, как выяснилось, он действовал в последние три года.
А затем, как круги по воде от брошенного в озеро камня, прокатилась волна судебных процессов иного толка. Верховный обвинитель первым лишился должности. В его разуме обнаружились отчетливые следы ментального влияния, слишком старые, чтобы можно было определить личность менталиста, но достаточные, чтобы усомниться в компетентности и беспристрастности главы отдела магического контроля. Вместе с этим вскрылись и другие нарушения, и в итоге больше половины ромилийских законников лишились работы.
Говорили, что, когда зачитывался приговор верховному обвинителю и его ближайшим помощникам, Витторио Меньяри смеялся так, что его пришлось вывести из зала.
На том суде присутствовал сам король. По Бьянкини ходили слухи, что после удачно раскрытого дела Бартоломео Леони Первый высоко оценил молодого главу отдела магического контроля Веньятты. Лорд Доминико Эркьяни получил должность верховного обвинителя Иллирии, а законники Веньятты вновь остались без высшего начальства. Комендант радостно потирал руки, наивно надеясь на повышение, но быстро сник, потому как волна перемен, начатая новым верховным обвинителем, быстро докатилась и до исследовательского центра, закончившись феерическим увольнением всего оставшегося на местах прежнего руководства тюрьмы.
Паук в Бьянкини больше не появлялся.
С того самого дня, как Витторио Меньяри взяли под стражу, и до самого окончания судебных следствий я ждала. Ждала, что однажды он появится в тюремном коридоре или на пороге рабочего кабинета, как делал это всегда, и…
Здесь мое воображение давало сбой. Потому что не было никакого «и». Не должно было быть.
Я ведь знала, знала с самого начала. Понимала, ради чего он, наследник первой семьи Ниаретта, оказался в отделе магического контроля Веньятты. Влияние, власть, близость к Короне. Паук отыскал опасного менталиста, устроил суд, получил заслуженную награду и теперь, верно, был уже на полпути в Ромилию. А я добилась справедливости и могла жить дальше со спокойным сердцем.
Только вот отчего-то ему было вовсе не спокойно.
Злясь на саму себя, я повторяла, что сама предложила Пауку взяться за это дело, уговорила его, получила именно то, чего хотела, но глубоко внутри все равно чувствовала себя использованной. Обманутой. Я доверилась ему, ниареттцу со взглядом, полным горячей южной страсти, подпустила близко – слишком близко, невозможно близко. Тот вечер, когда мы разделили на двоих боль и триумф, до сих пор ярко стоял перед глазами. Я помнила его дыхание на своей коже, прикосновение губ, переплетение энергий… Обещание, что скоро, совсем скоро все изменится. И…
Все изменилось. Главный дознаватель просто исчез, не сказав ни слова.
Как бы ни хотелось это отрицать, мне было обидно. И больно.
После окончания месяца карнавалов Бьерри на несколько дней покинул Бьянкини, чтобы навестить брата, державшего виноградники на большой земле, и помочь тому с хозяйством. Обычно я едва замечала отсутствие старого законника, но сейчас, когда исследовательский центр гудел в преддверии надвигавшихся перемен, Бьерри был моим единственным окошком в большой мир. Два надзирателя, подменявшие его, не разговаривали даже между собой.
Тем утром тот из них, кто обычно отводил меня в рабочие комнаты, пришел раньше обычного. Я замерла у решетки в ожидании конвоира, когда услышала вдалеке гулкие шаги и позвякивание ключей. Надежда, что Бьерри наконец вернулся, угасла, не успев разгореться: походка человека оказалась незнакомой.
Законник остановился у двери моей камеры и отомкнул решетку. Окинув меня равнодушным взглядом, он снял с пояса тяжелые наручники. Протокол не обязывал заковывать заключенных, поскольку охранные и защитные кристаллы и без того исключали всякое применение магии внутри тюрьмы, однако жесткого запрета тоже не существовало. Бьерри со временем предпочел обходиться без наручников, но рядовые законники обычно стремились максимально обезопасить себя.
Я безропотно вытянула руки вперед, позволяя надзирателю заковать меня. Законник молча вложил мои запястья в обод наручников и прикоснулся к встроенному кристаллу, чтобы активировать его и чтобы запечатать замок.
Внезапно меня захлестнуло острое чувство опасности. Во всем происходящем было что-то неправильное. Неправильное настолько, что сердце забилось отчаянно и быстро, а дрожь волной прокатилась по телу. Стараясь ничем не выдать волнения, я бросила беглый взгляд на конвоира. Законник, крепкий, высокий молодой мужчина с мускулистой фигурой и невыразительным лицом, выглядел совершенно непримечательно, обыденно, но инстинкт внутри меня заходился безмолвным криком.
Алый отсвет скользнул по железным наручникам. Я посмотрела вниз. На запястье, чуть обнажившемся, когда законник потянулся ко мне, предупредительно-ярко сверкал браслет, гарантирующий неукоснительное исполнение магических клятв. Кожа под ним была обожжена до красных волдырей.
Он сломал печать. Но вел себя так, словно не замечал боли в поврежденной руке. А значит…
Щелк.
Ужасающая, давящая пустота обрушилась на меня. Внутри, где обычно чувствовалось незримое присутствие энергии, стало пусто. Сердце пропустило удар, к горлу подкатил панический ком. Я будто лишилась слуха или осязания, и в первое мгновение потеря показалась невосполнимой.
Наручники, защелкнутые на моих запястьях законником, оказались снабжены блокиратором намного сильнее тех, которые использовались в Бьянкини. Казалось, будто во мне вовсе не осталось магии, и от осознания собственной беспомощности перед лицом надвигавшейся опасности мне стало жутко.
Неподвижное лицо законника ожило. Губы изогнулись в болезненно знакомой насмешливой улыбке. Так улыбался Витторио Меньяри, когда ему удалось заманить меня в темный коридор дворца. И еще раньше – когда мы оказались вдвоем в полутемной комнате и он впервые применил ментальную магию.
Я дернулась из хватки законника, но тот легко перехватил мои закованные руки, болезненно сжав запястья. В следующее мгновение на голове у меня оказался плотный холщовый мешок. Невидимый законник рассмеялся.
– Ну что, детка, – произнес он с интонациями Витторио. – Вот ты и осталась одна. Твой знатный дружок бросил тебя, как надоевшую игрушку, не так ли. Ну ничего, я составлю тебе компанию. Обещаю, мы славненько поиграем.

* * *

Жесткие пальцы впились в предплечье. Законник грубо дернул меня к выходу и потащил куда-то – в сторону, вниз. Лишенная возможности видеть, оглушенная внезапной потерей магических способностей, я совершенно потеряла чувство направления. Крепость Бьянкини превратилась в непроходимый лабиринт из коридоров и ступеней. Мне казалось, что мы спускались все ниже, все глубже уходили внутрь скалы, где много веков назад была выстроена крепость-тюрьма, но сейчас я ни в чем не была уверена.
Кроме одного: этот человек пришел, чтобы убить меня. Безымянный законник фонил этим намерением. Это читалось в том, как крепко, до синяков он сжимал мою руку, как тащил за собой сквозь бесконечные коридоры, мимо камер, мимо других заключенных. Ему было все равно, что его могли увидеть, запомнить, донести… хотя вряд ли хоть кому-нибудь, кроме Бьерри, было до меня дело. Что бы я ни сказала, что бы я ни сделала – он собирался меня убить, и ничто не могло заставить его передумать.
Бешеный стук сердца гулко отдавался в ушах.
Послышался звук отпираемого ключом замка, скрип двери. Законник рывком втолкнул меня внутрь. Споткнувшись обо что-то, я не удержалась на ногах, но даже не успела осознать, что падаю. В затылке и плече вспыхнула острая боль, сильный удар выбил воздух из легких.
В себя я пришла не сразу. Чуть пошевелив скованными руками, попыталась выпрямиться и только тогда поняла, что подо мной холодный каменный пол, покрытый чем-то шуршащим – наверное, опилками или соломой.
– Поднимайся, детка. – Меня дернули за ушибленное плечо. – У нас с тобой еще будет время покувыркаться.
Законник усадил меня на стул с высокой спинкой. Я почувствовала ледяное прикосновение к лодыжкам и предплечьям – законник зафиксировал кандалы. Страх липким ядовитым туманом заполз под кожу – никогда прежде я не чувствовала себя настолько удушающе беспомощной. Даже в Бьянкини, где значительная часть магии блокировалась артефактами, я привыкла полагаться на обостренное чутье менталиста и чувствовать послушное течение серебристо-белой энергии в теле. Мне случалось вырабатывать свой резерв почти полностью, но такого как сейчас – этой абсолютной противоестественной пустоты – я не испытывала ни разу.
Мыслей не было. Я не могла ни на чем сосредоточиться, лишь захлебывалась безмолвным криком.
Что-то приземлилось на колени. Я замерла, не зная, что последует дальше. Невидимый законник фыркнул. Наклонился, сунул мне в руку небольшой кристалл. Судя по огранке, это был обыкновенный накопитель, один из тех, которые можно было среди прочего напитать ментальной энергией, превратив в определитель или щит. Заряженный или нет – я не знала. Браслеты мешали чувствовать вложенную в предмет магию.
Похоже, законник верно растолковал причину моего замешательства. Он рассмеялся – нехорошим, лающим смехом.
– Хорошие штучки научились делать в Фиоренне, да? – глумливо произнес он. – Совершенные энергетические блокираторы, новейшая разработка. Нравится, детка?
Я не ответила, крепче стиснув кристалл. Даже если он вдруг окажется нестабильным и взорвется прямо у меня в руках – пусть так. Избавлю себя от мучительного ожидания конца и давящего ощущения пустоты. Живой мне отсюда все равно не выбраться.
От мужчины повеяло глухим раздражением.
– Заряди кристалл ментальной энергией, – раздался приказ.
Я подняла голову:
– Вам нужен артефакт…
– Плевать, что это будет. – Он оборвал меня на полуслове. – Заряжай. Живо.
Ментальная энергия слабым потоком потекла в накопитель. Перчатки мешали тонко управлять ею, но я понимала, что законник не позволит мне оголить ни кусочка кожи. Наконец кристалл тускло засиял, разгораясь. Через переплетение нитей в мешке я, пусть и с трудом, но разглядела серебристый отсвет.
Законник выхватил едва заполнившийся артефакт и тут же бросил мне на колени еще одну заготовку. Первый кристалл звякнул от удара о стенку и упал куда-то, судя по звуку – на покрытый соломой пол.
– Заряжай.
Подавив дрожь, я вновь пустила магию сквозь пальцы. Второй кристалл разделил участь первого, а мужчина уже подтолкнул ко мне новый накопитель.
Теперь я прекрасно понимала, что он пытался сделать. Магические резервы небезграничны, в том числе и для менталиста. Я могла напитать силой несколько десятков накопителей, но это исчерпает мою магию практически до самого дна.
Именно этого он и добивался.
«Если вы предпочитаете… опасность… мы можем опустошить ментальный резерв этой заключенной на других узниках, а после она перейдет в ваше полное распоряжение. Конечно, риск, что она каким-то чудом сможет собрать крохи энергии и ментально повлиять на вас, останется, но куда же без этого. Ведь именно риск так будоражит кровь. Есть в этом… какая-то особая острота, притягательность», – вспомнились мне глумливые слова коменданта.
К горлу подкатил горький ком, глаза противно защипало. Отголоски чувств несчастных узниц, совершенно беззащитных перед охранниками, опьяненными собственной безнаказанностью, захлестнули меня, и я не сумела сдержать всхлипа. Руки дрожали. Меня душили едва сдерживаемые слезы.
Законник ударил – резко, наотмашь, разбивая губу до крови. Я дернулась, едва не выронив артефакт. Во рту появился железистый привкус крови.
– Заряжай, живее! Ну! – рявкнул он.
Я почувствовала, как густая капля медленно стекла по подбородку, впитываясь в край мешка. Энергия подчинилась неохотно, кристалл начал нагреваться, мерцать. Законник вырвал у меня накопитель, сунул новый.
– Заряжай. – В его голосе послышалась угроза. Я втянула голову в плечи, ожидая нового удара, но его не последовало. – Быстрее!
Через двадцать полностью заполненных кристаллов мне стало уже все равно. Мой резерв таял, последние крохи магии покидали тело, вытекая сквозь пальцы. Я так ослабела, что едва контролировала тонкий ручеек ментальной энергии. Я четко понимала: это был конец.
Невидимый законник тоже чувствовал это. Когда он подходил, чтобы заменить кристалл, я улавливала отголоски его крепнущего триумфа. Раньше я ощутила бы их ярко и отчетливо, а теперь чужие эмоции казались лишь слабым, едва слышным эхом.
Рука бессильно разжалась. Кристалл выкатился из ладони, скользнул по ноге. Законник довольно усмехнулся.
– Последний. Давай, детка. И не пытайся обмануть меня, – предупреждающе добавил он. – У меня есть артефакт, который покажет, осталась ли в тебе магия. Вперед. Я уже заждался…
Он вложил накопитель мне в ладонь и сам сжал мои безвольные пальцы вокруг кристалла.
– Вот так, – сказал он, наблюдая, как внутри накопителя затеплился неяркий огонек. Слабый, едва различимый, он беспокойно сверкал, подпитываемый моей магией, но вскоре мерцание прекратилось. Мой резерв был совершенно пуст. Выбран до самой последней капли. – Умница. Хорошая девочка.
Он похлопал меня по коленке. Не задерживаясь, ладонь скользнула выше, огладила бедро, сминая юбку. Сил дернуться уже не было, хотя внутри все сжалось от отвращения.
– Что, без магии ты уже не такая гордая и неприступная, да, блондиночка? – Законник ущипнул меня за грудь. – Может, тебе даже понравится. Немножко удовольствия перед смертью…
Послышались приглушенные соломой шаги – я чувствовала, что законник был совсем рядом. Он склонился надо мной – словно предвестник надвигающегося ужаса. Сердце отбивало последние мгновения, и каждое из них тянулось мучительно долго, продлевая агонию.
Я ничего не видела. Не чувствовала. Внутри была оглушительная, звенящая пустота. От магического истощения я совершенно ослабла, даже мысли ворочались с трудом. Не было сил ни кричать, ни бояться. Я ждала, отрешенно понимая, что в какой-то момент просто перестану существовать и этот кошмар закончится.
Послышался треск ткани – кажется, законник разорвал на мне юбку, а после чем-то острым вспорол жесткий лиф платья. От холода, царившего в камере, обнаженная кожа покрылась мурашками. Снова вспомнился Витторио Меньяри – он тоже любил сначала поиграть со своими жертвами…
Не важно. Какое теперь все это имело значение? Конец был близко.
Законник открепил кандалы на предплечьях и завел мои скованные руки за голову, больно впившись грубыми пальцами в запястья, а после развел стиснутые ноги коленом.
– Вот так, детка, да, – хрипло пробормотал он. – Открывайся.
Рука в перчатке скользнула по телу. Я услышала короткое недовольное фырканье, за которым последовал неясный шорох. Хватка вокруг моих скованных запястий на секунду ослабла, но я не успела даже пошевелить руками, как законник снова перехватил их, придавливая к высокой спинке стула.
Мужчина наклонился ко мне так близко, что даже через ткань мешка я смогла ощутить его зловонное дыхание. Законник ухмылялся – я не видела его лица, но была уверена в этом. Ухмылка – такая же глумливая и гадкая, как на полных губах Витторио Меньяри.
Я устало закрыла глаза и приготовилась к худшему.
Пальцы – горячие, лишенные защиты пальцы – сжали мою грудь, ущипнули сосок. Почувствовав, как я вздрогнула, законник усмехнулся. Он шарил по моему телу, прерывисто, возбужденно дыша, упиваясь собственным могуществом: он усмирил ментального мага, он мог прикасаться ко мне – бесстыдно, грязно, через одну только тонкую преграду нижней сорочки – не опасаясь, что я ударю в ответ. Он мог сделать все что угодно. И по его грубым касаниям, по тому, как он прижимался ко мне, я понимала, что он готов зайти еще дальше. До конца.
Распаленный похотью, он не заметил, как его пальцы на краткий миг скользнули по отвороту порванной сорочки.
Этот миг решил все.
От едва ощутимого контакта – кожа к коже – по телу пробежала искра. Время замедлило бег. Магия – моя исчезнувшая, выпитая до дна ментальная магия – выплеснулась в последнем отчаянном порыве, проскользнула в нависшего надо мной мужчину. Ее было недостаточно даже для самого незначительного приказа, но я всем существом потянулась вслед за ней, и надежда, отчаянно яркая, вспыхнула в душе, разгораясь пожаром.
Законник все еще был в форменном кителе. На груди, прямо под рубашкой, плотно прижатая к обнаженному телу, висела плоская бляха, выточенная из энергетического кристалла, защищавшая веньяттских законников от ментального влияния. Я хорошо знала этот артефакт.
Я сама создала его.
Я могла управлять им.
Энергия внутри медальона – моя собственная энергия – устремилась к хозяйке, проходя через тело законника, и растворилась под кожей, вновь наполняя меня силой. Больше, больше. Я не увидела – почувствовала – в кармашке его кителя лежал определитель, и его энергия тоже вплелась в общий поток. Кристалл, выскользнувший из моих рук, был где-то у ножки стула. И другие, сваленные в кучу на полу комнаты. И – дальше, дальше – словно звенья цепи, полыхнули артефакты крепости, приглушавшие силы узников-менталистов. Все они когда-то были созданы мной и сейчас, в минуту нужды, откликались на мой зов.
Под холщовым мешком, невидимая для законника, я широко распахнула глаза. Магия, стекавшаяся ко мне невидимым потоком, бурлила в крови. Одно мгновение, одна ошибка – и обездвиженная безвольная жертва получила безраздельную власть над телом своего мучителя.
Он даже не понял, что произошло. Для законника прошло не больше секунды.
– Прочь! – закричала я так, что заложило уши. – Прочь от меня!

* * *

Ментальный приказ оказался настолько силен, что законник буквально рухнул к моим ногам. Тяжесть чужого тела исчезла, и я вдохнула, чувствуя, как постепенно возвращается контроль над оцепеневшим от ужаса сознанием. Босой ногой – и когда только законник успел стащить с меня чулки и ботинки? – я коснулась руки своего мучителя.
– Наручники!
Законник зашуршал по карманам, вытаскивая артефакт-ключ. Замок открылся с глухим щелчком.
Возвращение магии было подобно эйфории. Энергия хлынула в меня, разгоняя по жилам кровь, мир расцветился красками. От вновь обретенной силы закружилась голова.
Почувствовав, что руки наконец свободны, я первым делом стащила с головы ненавистный мешок. Огонь единственного факела на стене показался ослепляюще ярким. Я заморгала, привыкая к свету.
В маленькой камере, кроме привинченного к полу стула и откидной лежанки в углу, было множество странных деревянных и железных приспособлений, в назначении которых сомневаться не приходилось. Сейчас в крепости пытки заключенных не применялись, но когда-то под это содержали особых специалистов и выделяли целые этажи. Судя по глухим стенам, мы были в центральной части крепости.
Законник застыл у моих ног в ожидании дальнейших приказов. Его пустые, разом остекленевшие глаза неподвижно глядели перед собой. Он казался совершенно безумным. Но сейчас мне было все равно, какой след оставил мой ментальный удар в сознании неудавшегося насильника и убийцы.
И тут понимание настигло меня: я применила ментальную магию на законника. Скрыть это было невозможно, как невозможно было отрицать, что за подобное деяние мне неминуемо грозил костер. Да, я только что спаслась от скорой смерти, но своими действиями подписала себе новый смертный приговор.
Я не хотела умирать. Слишком долго я была покорной, добровольно беспомощной и бессильной, и это чуть не стоило мне всего. Теперь пути назад не было. Скоро охранники тюрьмы почувствуют, что защитные артефакты не работают. Тогда они перекроют единственный выход и будут искать, прочесывая уровень за уровнем. И найдут.
Я не хотела умирать так – вновь опустив голову, смирившись. Нет. Что угодно было лучше этого.
Опираясь на спинку стула, я с трудом поднялась на ноги. Несмотря на отсутствие наручников, я чувствовала, что сильно истощена, магически и физически – похоже, фиореннский артефакт не только блокировал энергию, но еще и частично выпивал ее. Мне нужны были силы. Силы, чтобы стоять прямо, силы, чтобы двигаться, чтобы спастись. Того, что осталось во мне, едва хватало, чтобы держаться в сознании. Если я хотела выжить, мне нужно было несоизмеримо больше.
И тогда я решилась.
За восемь лет существования в стенах Бьянкини я создала для собственной тюрьмы не одни только блокираторы ментальной магии. Холодными, сырыми ночами в темной камере, терзаемая чувством вины за смерть Витторио – мнимую смерть, я запрещала себе даже мечтать о побеге. Но сейчас было уже нечего терять.
Я закрыла глаза, сосредотачиваясь. Вдох, выдох. Под веками расцвели тонкие энергетические нити, пронизывавшие крепость. Защитные артефакты, блокираторы, уловители, запоры на замках камер, светильники… Сотни, тысячи кристаллов, наполненных дремлющей внутри силой. Нащупав ближайшую энергетическую нить, я потянула ее на себя – резко и грубо, не заботясь о сохранности артефакта, к которому она была привязана.
В отдалении раздался приглушенный хлопок лопнувшего накопителя. Отголоски взрыва прокатились по коридору, накаляя воздух. Я не обратила на это внимания, удерживая дрожащую в пальцах магическую нить и впитывая выпущенную на свободу энергию. Не ослабляя хватки, я подцепила следующую, а за ней еще и еще, замыкая нити, выплетая вокруг себя причудливую паутину, куда стягивалась собранная в многочисленных артефактах сила. Моя сила.
Хлопок. Хлопок. Хлопок. Справа и слева от камеры с грохотом разлетелись железные решетки. Горячий воздух обжег легкие. Раздался сухой треск – искры от разорвавшихся кристаллов подожгли разбросанную по полу солому.
Я приложила руку к стене камеры. Камень едва ощутимо вибрировал. Казалось, вся крепость Бьянкини содрогалась от зарождавшегося в ее стенах энергетического шторма. Пол под ногами тряхнуло, раз, другой. Я выглянула в коридор и тут же отпрянула назад: деревянный настил, покрывавший неровный пол, уже занялся, огонь захватывал все новое и новое пространство. Воздух дрожал от жара.
Хлопок. Хлопок. Сила неостановимым потоком втекала в меня, наполняя до предела. Меня раздирало от магической энергии, бурлящей в крови. Еще, еще. Кожу покалывали искры, плотные, почти осязаемые. Ладони обволокло светом точно перчаткой. Еще несколько мгновений, и я не смогу больше удерживать эту мощь внутри собственного тела. Надо было уходить – все равно куда, все равно как.
Я повернулась спиной к застывшему законнику, вытянула руки перед собой. И высвободила магию.
Оглушительной силы взрыв сотряс Бьянкини до самого основания.
Слепящая бело-серебристая энергия сорвалась с ладоней, устремилась вперед ревущим потоком. Она врезалась в стену подобно тарану, и толстая каменная кладка не выдержала, разлетелась, осыпав меня мелкими осколками.
Я сделала шаг, другой. Сила, вытянутая из накопителей, потоком струилась сквозь меня, всей своей беспощадной мощью обрушиваясь на стены крепости. Я сама стала этой силой. Не замечая ударов и ссадин, не чувствуя забивавшей нос и рот мелкой каменной пыли, не слыша треска горелых досок под ногами, я медленно шла вперед, окруженная полусферой белого пламени, выжигавшего все на моем пути.
Стены, барьеры, решетки плавились и рушились, едва соприкоснувшись с бьющим сквозь меня потоком чистой сырой энергии. Я не различала, куда иду, не видела пламени и рушащихся переборок. Тело было словно оголенный нерв. Магия, слишком сильная, слишком мощная, чтобы ее мог выдержать один человек, ослепляла и оглушала меня. Все чувства сконцентрировались на вытянутых ладонях, направлявших энергетический поток, пробивавший мне путь к долгожданной свободе.
Грохот, треск, стук. Сила, одновременно приводившая в восторг и ужас, сила, которой всегда было тесно в оболочке хрупкого человеческого тела. Безумная разрушительная мощь перемалывала камни, рассекала пламя. Энергия выплескивалась наружу, энергия, которой под силу было разрушить любые препятствия.
И выжечь меня дотла.
В тот момент я не думала об этом. Кусок стены под ударом моей магии пошел трещинами и с грохотом обрушился, впуская в пустую камеру свежий морской воздух. Над заливом собиралась гроза: ветер пригнал низкие темные тучи, море беспокойно рокотало далеко внизу. Редкие чайки белыми точками кружили над рыбацкими лодками, спешно возвращавшимися в город.
Я замерла на самом краю, с трудом сдерживая беснующийся внутри поток силы, а позади меня рушилась старая крепость-тюрьма Бьянкини. Жадное пламя тянулось к переборкам, пол сотрясали обвалы. Где-то на грани слышимости раздавались смутно различимые крики и топот множества ног.
Держась за стену, я выглянула в пролом. Волны лизали подножие отвесной стены, словно выраставшей прямо из скалы. Внизу торчали острые зубцы прибрежных камней.
От высоты закружилась голова. Я на мгновение отпрянула в жаркую духоту камеры, собираясь с силами. Коридоры тюрьмы полыхали. Возвращаться назад было некуда. Ничего не оставалось – только вперед.
Мне отчаянно, безумно хотелось жить.
Стараясь не думать об острых скалах и страхе свободного падения, я шагнула к пролому. Сила кипела в крови, потрескивала на ладонях. Я несколько раз сжала и разжала пальцы, сделала глубокий вдох.
И, как можно сильнее оттолкнувшись от края стены, прыгнула.
Ветер ударил в лицо тугой струей, не давая вдохнуть. Трепал остатки порванного платья, путал волосы. Скалы, поначалу далекие, стремительно приближались. Я заставила себя держать глаза открытыми, не поддаваться панике и считать. Три, два, один… Магия сорвалась с пальцев, ударила о гладь пролива. Отдача оказалась настолько сильной, что мне показалось, будто я всем телом с размаху врезалась в каменную стену. Но это замедлило падение и оттолкнуло от острой скалы, выросшей из моря в опасной близости. Я вошла в воду неудачно, боком, сразу погрузившись в глубину, и темные волны сомкнулись над головой.
Вода сдавила тело, опутала смирительной рубашкой. Тяжелое намокшее платье тут же потянуло ко дну. К счастью, законник разрезал его почти напополам, и мне не составило труда разорвать оставшийся кусок лифа и выпутаться из рукавов. Отчаянно работая ногами, я поплыла в сторону неясного серого света, помогая себе магией.
Море показалось ледяным. Струящаяся по венам магическая энергия разгоняла кровь, не давая замерзнуть, но даже так мышцы сковало острой судорогой. Во мне еще оставались силы, но я чувствовала, как с каждым ударом сердца они покидали меня. Чудовищный поток энергии, который я пропустила через себя, словно бы безвозвратно сломал что-то внутри. Я больше не могла удерживать магию. Не могла восстановить резерв. И не знала, смогу ли когда-нибудь вообще.
Сейчас это все не имело значения. Я покачивалась на волнах среди скал, чуть в стороне от узкого пролива, соединявшего крепость с исследовательским центром. На горизонте, кажущемся столь близким и столь далеким, были различимы силуэты черепичных крыш и высокие шпили башен городка Бьянкини.
Отчего-то мне вдруг вспомнился Бьерри. Его теплая улыбка, рассказы о проказах маленькой Ливви и заботах большой дружной семьи. Мысли о старом законнике, об увитом плющом домике с флюгером в виде парусного корабля ненадолго согрели сердце. Казалось, что именно Бьерри – только Бьерри – мог бы помочь мне. Укрыть, спрятать. Спасти. С того момента, как я, дав отпор законнику и использовав магию, подписала себе смертный приговор, я отчаянно нуждалась хоть в ком-то, кому смогла бы довериться.
Только Бьерри мог бы пойти на такое. И, может быть, главный дознаватель… Паук… Доминико. Южный лорд, упрямый и непокорный борец за справедливость, так любящий нарушать правила и разбивать границы, соединенный со мной узами энергетической совместимости… Только вот его давно уже не было ни в Бьянкини, ни даже в Веньятте. Только вот он, наверное, уже забыл обо мне.
Отогнав разочарование и острую тоску, я ушла в глубину. Окружив голову коконом воздуха, я направила магический поток в вытянутые ладони и, двигая плотно стиснутыми ногами, словно диковинная рыба, поплыла вперед.
Холод постепенно проникал в тело, замедляя мысли. Магии оставалось все меньше, а берег казался все таким же далеким. Я плыла и плыла, то всплывая, то вновь уходя под воду. Одно лишь упрямое желание жить толкало меня вперед. Если весь мир поверит, что заключенная номер семь умерла сегодня, когда в камеру к ней вошел подчиненный ментальному приказу законник, жаждущий ее смерти, если я сумею выбраться отсюда, бежать из Веньятты, можно будет начинать жить заново.
Но пока не было сил об этом думать.
Домик и флюгер. Маленькая тихая улочка чуть в стороне от восточной пристани, видимой в ясную погоду с галереи, соединявшей здание тюрьмы с корпусом исследовательского центра. Рыбацкая лодка самого Бьерри и лодка его зятя занимали самый крайний причал – оттуда было всего пять минут до дома. А какой чудесный вид открывается с чердака, где недавно сделали комнатку малышке Ливви – прямо на колокольню ратушной башни, которая стоит всего в нескольких улицах вглубь острова. И еще апельсиновый сад, где Ливви любила гулять с Коко, своим щенком…
Я собирала эти мельчайшие детали, вспоминая болтовню Бьерри. Угасающее сознание гнало меня вперед по ним как по карте. Выбраться на берег, стянуть грубую ткань с чьей-то лодки. Прошмыгнуть, держась тени, мимо портовой стражи. И дальше идти, идти, не думая об усталости, о пустоте, о холоде, вдоль по тихой улице, краем глаза выискивая шпиль ратушной башни и апельсиновый сад.
Где-то залаяла собака. Я подняла голову и различила на крыше невысокого синего домика железный флюгер. Из последних сил я рухнула на ступеньки и, потянувшись, слабо постучала в выкрашенную зеленой краской дверь.
Маленькая девочка застыла на пороге, во все глаза разглядывая меня, а позади прыгал и заливался лаем тонколапый щенок.
– Ливви, – просипела я, и девочка вздрогнула, услышав свое имя. – Дедушка… Бьерри…
– Мама… – Малышка испуганно пискнула, вцепилась в дверную ручку и, обернувшись, закричала куда-то в глубину дома: – Мама, мама! Деда!
Послышались чьи-то торопливые шаги. Теряя сознание вместе с последними каплями магии, я бессильно опустилась на ступеньки. Но кто-то знакомый и теплый не дал мне упасть.
– Дочка… Янитта, что произошло? – сквозь заволакивающий разум туман услышала я взволнованный голос старого законника.
Я не смогла ответить, беспомощно уронив голову на грудь. Бьерри обхватил меня, поднимая на руки, внес в дом. Девочка и щенок вертелись у него под ногами. Где-то послышались женские голоса, Бьерри тихо ответил. Кто-то охнул, разбилась тарелка.
– Все будет хорошо, дочка, все будет хорошо. – Голос Бьерри успокаивал, его тепло убаюкивало.
Я расслабленно выдохнула, прижимаясь к надежному плечу старого законника. И белое марево забытья окончательно затянуло меня в свои объятия.

* * *

Сознание возвращалось неохотно. Первым, что я почувствовала, был легкий ветер, чуть холодящий кожу. Пахло свежим бельем и почему-то розами. С трудом приоткрыв глаза, я увидела, как колыхались у распахнутого балкона белые занавески. Все в комнате – знакомой и незнакомой одновременно – дышало спокойствием и тишиной.
Неестественной, пугающей, глухой тишиной.
Сердце забилось тревожно и гулко.
Я ничего не слышала. Нет, ничего не чувствовала. Звуки были: чирикали за окном птицы, плескалась далекая вода в канале, ветер шуршал страницами книги, забытой на подлокотнике массивного кресла, казавшегося слишком громоздким для маленькой спальни. Но магия – привычная с детства энергия, бурлящая в крови, ощущение присутствия других людей, их настроение, эмоции, улавливаемые почти интуитивно, – пропала. Внутри была оглушительная пустота.
Я не чувствовала даже слабого отголоска прежней силы. Побег из Бьянкини выжег меня дотла, до самой последней капли. И от этого вдруг стало по-настоящему страшно.
Страшно и непривычно было ощущать себя беспомощной, отрезанной от мира, лишенной магии. Кристалл в настенном светильнике не горел, но я не могла сказать, пуст накопитель или полон. Наверное, где-то неподалеку должны были быть люди, но, как я ни старалась почувствовать, нащупать в звенящей энергетической пустоте хоть что-то, сила не откликалась на мой зов.
К горлу подступила паника. Я упрямо гнала прочь мысль, что, после того что я сделала в Бьянкини, моя магия может никогда не восстановиться, но от этого становилось только хуже. Воспоминания захлестнули мутной, тяжелой волной. Законник, нападение, разрушение крепости, побег. Бьерри. Я смутно помнила, что смогла добраться до дома своего бывшего надзирателя, но после этого в голове было пусто. Сейчас внутри было слишком много пустоты.
В дверь осторожно постучали, заставив меня нервно подскочить на кровати. От резкого движения что-то тихо зазвенело. Я подняла руки и с удивлением обнаружила, что от локтей до запястий они были унизаны серебряными браслетами. Черные кристаллы едва заметно пульсировали.
Кто и с какой целью надел их на меня? Что они делали? По виду и огранке я могла четко определить, что это накопители, но… Была ли стабильна их разрушительная магия или в любой момент она могла выйти из-под контроля, превратив все вокруг в гору дымящихся обломков и кусков обгорелой плоти? Вопросы молнией пронеслись в сознании, но, прежде чем я успела найти ответ хотя бы на один из них, пальцы уже лихорадочно сдирали с рук опасные артефакты. Без магии я ни в чем не могла быть уверена, и это поднимало внутри волну неконтролируемого страха перед магической энергией, такого дикого и непривычного для потомственного артефактора и менталиста.
Последний браслет опустился на прикроватный столик. Я встала, слегка пошатываясь от слабости. Стук повторился. Неизвестный, кажется, все еще стоял за дверью. Хотелось потянуться к нему, чтобы понять, кто же он, прочесть его намерения, но я была беспомощнее простой горожанки. Мир без магии казался незнакомым, непонятным и бесконечно опасным.
Окинув комнату быстрым взглядом, я обнаружила на кресле шелковый пеньюар и поспешила его накинуть: на мне была только тонкая кружевная сорочка – явно не та, тюремная, в которой я пришла к Бьерри, – но показываться кому бы то ни было в таком виде я не хотела. Равно как не хотела, чтобы меня застали врасплох лежащей в постели и совершенно беззащитной.
Дверная ручка медленно опустилась. Я напряженно замерла, не сводя взгляда с двери, вдруг осознав, что так и не отозвалась на стук. Видимо, визитер решил, что я все еще не пришла в сознание.
Последним, кого я ожидала увидеть на пороге, был он.
Бывший главный дознаватель Веньятты. Лорд Доминико Эркьяни. Человек, которого я когда-то назвала Пауком за…
Сейчас я не могла вспомнить за что.
На нем была белая рубашка навыпуск, простые темные брюки и домашние туфли из мягкой кожи, и отчего-то это показалось мне странно уютным. Запястья Пау… Доминико украшали браслеты с кристаллами-накопителями, на пальцах сверкали крупные кольца-артефакты. В руках он держал стакан воды. Внезапно комната, кресло с раскрытой книгой, серебристо-черные браслеты – все встало на свои места. Он забрал меня в свой дом. И все то время, что я провела в забытьи, именно он ухаживал за мной.
Это было… странно. Непривычно. Неожиданно.
Я посмотрела на него так, словно бы увидела впервые. Высокий, но скорее жилистый, чем худой. Смуглая кожа безошибочно выдавала в нем уроженца южных земель Иллирии. Породистое лицо, которое легко можно было назвать красивым, темные волосы и необыкновенные желто-карие кошачьи глаза. Лорд Доминико Эркьяни, наследник земель Ниаретта. Мне хотелось потянуться к нему так, как тогда, в полутемном внутреннем дворике отцовского дома, позволить нашим энергиям переплестись, узнавая друг друга, но…
Пустота внутри мешала. Я не могла понять, что он чувствует, зол ли он или раздражен, и мне приходилось искать ответы вовне, гадать, ориентируясь только на выражение его лица – поразительно бесстрастное по сравнению с бурлящими внутри яркими эмоциями, которые я привыкла ощущать раньше. Для простого человека, не владеющего магией, Доминико Эркьяни, должно быть, казался образцом спокойствия и сдержанности.
Его брови чуть приподнялись в удивлении, когда он обнаружил, что я встала с кровати и разглядываю его с такой жадностью. Он было шагнул вперед, но тут его взгляд метнулся в сторону прикроватного столика, а после замер на моих руках. Темные брови нахмурились.
Оставив стакан на столике у стены, Доминико молча подошел ближе. Снял с руки браслет, покрутил в пальцах, словно проверяя заряд, и протянул мне на раскрытой ладони.
– Лекарь говорит, что твоя магия восстановится. Нужно только время и постоянная энергетическая подпитка, – негромко проговорил он. – Браслеты именно для этого. Надень, пожалуйста.
Я застыла, не решаясь коснуться зловеще поблескивающего украшения. Заученные с детства правила предосторожности запрещали касаться незнакомого артефакта, энергетическую схему которого невозможно считать. Особенно южного…
– Янитта, – Доминико сделал еще шаг ко мне, – если бы я хотел тебе навредить…
Он встряхнул головой, словно не находя слов, чтобы передать то, что можно было бы выразить одним взглядом – если бы я все еще была магом. Если бы все еще умела считывать мельчайшие оттенки намерений.
Его растерянность – вот такая, неощутимая ментально, но видимая простым человеческим взглядом – заставила сердце болезненно сжаться. Мне не хотелось случайно задеть его словом или делом, особенно сейчас, когда я совершенно не чувствовала его реакций. Без магии все было слишком неопределенным и слишком загадочным…
Порывисто протянув руку, я взяла браслет и защелкнула на запястье.
Уголки губ Доминико дрогнули в улыбке. Видеть его таким – спокойным, сдержанным – было непривычно и странно. Повинуясь его молчаливой просьбе, я послушно надела и остальные браслеты.
– Ты их не чувствуешь, – мягко сказал Доминико, – и это естественно в твоем состоянии. Поверь, они работают. Если хочешь, я достану артефакты, заряженные родовой магией Астерио, но…
Он не стал договаривать, но я поняла. Но лорд Бальдасарре Астерио и слушать не захочет о том, чтобы напитать целебной энергией браслеты для опальной дочери, которая к тому же…
– Что произошло? – тихо спросила я. – Как я оказалась здесь? Господин главный дознаватель…
– Верховный обвинитель, – с легкой усмешкой поправил Доминико. – Теперь уже верховный обвинитель, если ты так настаиваешь на формальном обращении. Но я… предпочел бы не… Понимаешь, ситуация не слишком располагает. За окном раннее утро, я в твоей спальне…
Если он хотел меня смутить, ему это удалось. Смущение пробилось сквозь охватившее меня оцепенение, и я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Доминико улыбнулся, шагнул еще ближе…
– Лорд Эркьяни…
– Обычно так называют моего отца.
Еще движение – и он оказался почти вплотную ко мне. Сердце на мгновение нервно замерло, а после забилось учащенно и гулко. Близость Доминико… волновала меня. Мысли путались, слова терялись.
И дело было вовсе не в энергетической совместимости. Сейчас, полностью отрезанная от магии, я понимала, что это тут ни при чем. Дело было в нем.
Я так привыкла сопротивляться влечению, навязанному магией, что не заметила, как оно сменилось чем-то другим. Глубоким, глубинным – тем, что не могло исчезнуть вместе с энергией, решившей, что именно в унисон с ним, Доминико, ей хочется гореть сильнее и ярче.
– Не уходи… – я запнулась, – …те от ответа. Как я оказалась здесь? И почему вы, верховный обвинитель, не в Ромилии, как того требует ваша новая должность?
– Я именно там, где должен быть. Здесь.
– Но… – В голове внезапно зашумело.
Я неловко пошатнулась, и лишь руки Доминико удержали меня от падения.
– Тебе дурно? – С тревогой вглядываясь в мое лицо, верховный обвинитель помог мне опуститься в кресло и потянулся было за пледом, но я удержала его за запястье. – Тебе надо поесть. Моя помощница по хозяйству еще не пришла, но я могу приготовить бульон… Надо было подумать об этом раньше. Ты не приходила в себя почти неделю.
– Неделю? Я неделю была без сознания?
Он кивнул.
– Ты же знаешь, полное магическое истощение не проходит без последствий. Отдохни, я займусь бульоном.
Он осторожно попытался высвободить свое запястье, но я лишь крепче сжала пальцы.
– Не нужно бульона. Расскажи, что произошло. Я… ничего не помню после… – Я осеклась, не желая вдаваться в лишние подробности. – Я не помню, как оказалась здесь.
Воспоминания обрывались на синем крыльце с зеленой дверью, распахнутой передо мной маленькой девочкой. Бьерри спас меня, возможно, ценой собственной должности и свободы. Из последних сил я добралась до старого законника, но тем самым подставила его под удар. Сейчас своими словами я боялась сделать только хуже.
Знал ли верховный обвинитель, куда привели меня инстинкты и желание выжить? Как много было ему известно о том, что именно произошло в Бьянкини… и по чьей вине?
Словно уловив отголосок моих мыслей, Доминико чуть повернул запястье, ладонь к ладони, перехватывая мою руку. Подушечкой большого пальца он нежно, едва касаясь, провел по моей коже, и это теплое прикосновение, осторожное, но одновременно полное скрытой силы, было похоже на обещание.
«Я не отмахнусь от твоих слов, не закрою глаза на правду. Я никогда не отвернусь от тебя», – вдруг вспомнились слова, сказанные когда-то давно, почти в другой жизни. И сейчас мне почему-то очень хотелось им поверить.
Я подняла голову и встретилась глазами с верховным обвинителем. Краешек его губ дрогнул в улыбке.
Он заговорил первым:
– Бесконечные суды, разъезды… Поздние вызовы в резиденцию его величества, от которых, разумеется, невозможно было отказаться… Я был далеко, слишком далеко, а сердце словно бы рвалось сюда, в Веньятту, в Бьянкини. И, как оказалось, не зря.
Рука Доминико чуть крепче сжала мои пальцы.
– В то утро Бальдасарре Астерио пригласил меня на срочную встречу. Посыльный дал понять, что разговор не терпит отлагательств и речь пойдет о тебе, поэтому, вместо того чтобы направиться в Бьянкини, как я и планировал, я поспешил во дворец. – В голосе Доминико промелькнула горечь. – Сейчас я знаю – это был лишь способ отвлечь меня, удержать как можно дальше от исследовательского центра. Мне пришлось долго дожидаться начала аудиенции, ваш управляющий ссылался то на дурное самочувствие лорда Бальдасарре, то на его крайнюю занятость. А потом… лорд Астерио говорил о чем угодно, кроме тебя, и вел себя так, словно сам не понимал, зачем просил о встрече. Я практически уверился, что дело не обошлось без ментального воздействия, и был готов запросить разрешение провести соответствующую проверку, когда вдруг почувствовал мощный энергетический выброс.
Эти мгновения, мгновения обладания чудовищной силой, отпечатались у меня в памяти точно выжженные. Я помнила ледяные объятия морской воды, горячий воздух, дрожащий перед глазами, треск пламени, пожирающего внутренности моей бывшей тюрьмы. Энергию, что неукротимой мощью вливалась в мое тело.
Но куда острее я помнила нарастающую пустоту, которой до сих пор было слишком много внутри, и сердце болезненно сжалось. Что, если раскрывшаяся в Бьянкини рана, через которую утекала моя магия, никогда больше не затянется, навсегда лишив меня привычной силы, текущей по венам серебристой энергией? Что, если я так и останусь… кем? Беглой преступницей, разрушившей крепость-тюрьму и полностью утратившей способности, а значит, абсолютно бесполезной для Короны? Из этого дома мне лежала одна дорога – на костер.
Я вздрогнула, едва подавив желание обхватить плечи руками.
– Понимаешь… – Пальцы Доминико сжались в кулак. – Я был уверен, что все закончилось. Я был совершенно уверен, что мы поймали менталиста. Что Витторио Меньяри в тюрьме и оттуда он уже никому не может навредить. Я ошибался.
Он вдруг опустился передо мной на колени. Поймал мою вторую руку, сжал в горячих ладонях. Темные кристаллы браслетов мягко пульсировали, подпитываясь магией хозяина, – я не могла ощутить ее, но понимала, что она текла сейчас через переплетение наших пальцев. Странно, но это успокаивало.
– Я оборвал разговор с лордом Бальдасарре на полуслове. Он и его управляющий пытались меня остановить, но я… Кажется, никогда прежде чинторро не пересекал так быстро залив между Веньяттой и Бьянкини. Меня ждала бесконтрольная, неуправляемая паника, охватившая крепость. Некоторые бежали, как крысы с корабля. Охранники пытались задержать заключенных, вырвавшихся из камер, организовать эвакуацию. Я с трудом остановил одного – кажется, твоего знакомого лекаря – и попытался выяснить, что же случилось, отчего произошел взрыв и где ты. Он ничего не знал…
Доминико рвано выдохнул сквозь сжатые зубы.
– К счастью, среди конвоируемых заключенных мне удалось отыскать менталиста, которого содержали в камере на одном этаже с тобой. Он рассказал, что видел тебя в утро перед взрывом с одним из охранников. Он почувствовал твой страх… твою панику. Ты понимала, что происходит что-то в корне неправильное, но заключенный не стал поднимать тревогу. Конечно… Охранник уводит молоденькую девочку позабавиться – такое, по его словам, обычное дело в Бьянкини. Все к этому привыкли, научились не замечать и не слышать. А потом тот менталист добавил, глядя на меня с ужасом, что он понятия не имел, что ты не просто молоденькая девочка. Он не знал, что ты моя…
Горькая улыбка исказила его губы.
– Я искал тебя по всей крепости. Разрушенные стены, обгорелые переборки, обвалившийся пол… Исследовательский центр, тюрьма – все было пустым и безжизненным, энергетически мертвым. И тебя… тебя не было. Нигде не было.
Он уронил голову на наши скрещенные руки.
Если бы я все еще была менталистом, если бы все еще могла чувствовать, его отчаяние, должно быть, захлестнуло бы меня темной волной, увлекая в черные глубины терзаемого виной сознания. И я бы сжала его руку и разделила боль, забрала ее часть, сделала терпимой, сносной…
Но я больше не была менталистом. Я могла только смотреть.
– А потом я вспомнил про Бьерри. Он был моей последней надеждой, я был уверен: если ты чудом спаслась, ты попыталась бы добраться до него. И…
– Бьерри не виноват, – тихо произнесла я. – Он не преступник, не сообщник в моем побеге. Он не собирался укрывать опасную заключенную…
– Бьерри не виноват, – эхом повторил Доминико. – Бьерри тот единственный человек в Веньятте, моя благодарность к которому не знает границ. Бьерри сохранил самое дорогое, что…
Он не закончил. Застыл, не поднимая головы от моих коленей.
– Бьерри не хотел отпускать тебя, – послышался его приглушенный голос. – Не верил мне… нет, не доверял. И правильно, я уже столько раз подвел тебя… Столько раз…
Повинуясь порыву, я сжала его руки. Притянула, почти заключая в объятия.
– Ты поверил мне, – тихо проговорила я. Доминико у моих ног замер. – Если бы не ты, Витторио был бы на свободе. Если бы не ты, никто не узнал бы о смерти Стефано, никто не усомнился бы в виновности тех, кого менталист обманом вынудил совершить убийства. Если бы не ты, я…
Я замолчала. У меня не хватало слов. Лишенная поддержки ментальной магии, я терялась, не понимая, как правильно передать то, что рвалось наружу. Мы замерли, тесно прижавшись друг к другу – как две жертвы кораблекрушения, выброшенные на чуждый берег жестоким штормом.
Бесконечность спустя Доминико поднял голову и посмотрел на меня в упор:
– Витторио Меньяри – не тот менталист, которого мы искали. Нападение на тебя это подтверждает. Все ниточки, казалось, указывали на Меньяри, но…
Я кивнула, пряча в глубине души облегчение. Мгновения неловкой, неизведанной близости прошли, и мы вернулись на понятную нам обоим безопасную территорию, где и прежде взаимодействовали лучше всего. Расследование. Поиск настоящего убийцы.
– Ничего не закончилось, Янитта. Понимаешь, ничего не закончилось.

* * *

Яркое, почти летнее солнце пробивалось сквозь тонкие белые занавески. За окном выводили трели птицы, гудели вдалеке оживленные улицы старой Веньятты. Плескалась вода, рассекаемая носами чинторро. На первом этаже дома хлопнула дверь – должно быть, на работу пришла помощница Доминико по хозяйству.
Верховный обвинитель неохотно разжал объятия. Провел рукой над моими запястьями, проверяя артефакты. Серебристо-черные браслеты ярко сияли, заряженные южной энергией.
– Мне нужно, – хрипло произнес Доминико, – отдать распоряжения.
– Конечно, – кивнула я. – Если можно, я бы все же хотела… бульон.
Доминико с готовностью кивнул. Ободряюще сжал мою руку и, поднявшись, направился к выходу.
Мой оклик догнал его уже на пороге комнаты.
– Гос… Доминико. – Он остановился, обернулся ко мне. – Ты так и не сказал… что будет со мной.
– Магия восстановится.
– Я спрашивала не об этом.
Доминико нехотя проговорил:
– Официально заключенная номер семь, отбывавшая пожизненное заключение в исследовательском центре тюрьмы Бьянкини, погибла при пожаре, произошедшем в крепости из-за взрыва нестабильных кристаллов-артефактов. Официально. Неофициально…
– Я еще жива, – эхом закончила я.
Рано или поздно эта тайна станет явью. А потом… я окажусь на костре, а Доминико не поможет ни должность, ни благоволение Короны. Закон, касающийся укрывания преступников, един для всех, даже для верховных обвинителей. Особенно для них.
Невысказанные слова повисли в воздухе. Доминико упрямо молчал, не желая признавать очевидное, и я с трудом собралась с духом, чтобы заговорить снова:
– Твоя карьера… ты не должен так рисковать. Я совершила преступление, я виновна… я… почти что убила человека. Намеренно… Ментальной магией. Ты знаешь, что это значит.
– Моя карьера, – с усмешкой повторил он. – Думаешь, должность верховного обвинителя – это предел моих мечтаний?
– Ты знаешь законы, – тихо, почти шепотом произнесла я. – Укрывательство преступника, осужденного на казнь, карается смертью. Я не могу… Я не хочу этого…
– Значит, сгорим вместе.
– Не шути… так. – В глазах защипало, губы задрожали. Я поспешно отвернулась, пряча выступившие слезы, но Доминико заметил. Торопливо прикрыв дверь, он вновь подошел ко мне. – Я намеренно применила ментальную магию, чтобы убить…
– Ты защищалась, – оборвал Доминико. – Он бы убил тебя, ни капли не сомневаясь.
– Это не важно. – Я упрямо тряхнула головой. – Когда такие мелочи волновали законников? А я… Я разрушила крепость, и кто-то… пострадал. – Доминико подался ко мне, но я вжалась в кресло, скрестив руки на груди, чтобы отгородиться от него. – Не надо. Я преступница, Доминико. И тебе нужно сделать то, что требует от тебя закон.
Он невесело усмехнулся.
– Кажется, мы уже проходили это, Яни. Ты так же яро верила в собственную виновность, услужливо подделанную предыдущим верховным обвинителем. Что бы там ни было, я не изменил своего мнения. – Лицо его стало серьезным и мрачным, а голос зазвучал отрывисто и жестко. – Да, я могу отправить тебя в темницу. Могу объявить всем, что ты созналась, отчего же такие надежные тюремные кристаллы вдруг дали сбой, могу организовать показательную казнь. А потом… а что потом? Не останется никакого смысла служить Иллирии. Не останется никакого смысла… – Доминико посмотрел на меня тяжело, пристально. – Ты будешь мертва, я буду… можно сказать, что мертв. А менталист-убийца, тот самый, что оставил за собой длинный кровавый след и множество разрушенных судеб, он будет свободен. И он продолжит, я уверен, он не остановится… Такого исхода ты хочешь, Янитта? Чтобы все… закончилось, не начавшись… Закончилось вот так?
Не в силах вынести горечь в его желто-карих глазах, я отвернулась.
– Нет. Но…
Доминико вздохнул.
– Поверь, Яни… Все, чего я хочу, все, к чему я так долго шел… – Его рука сжалась в кулак. – Ведь я поверил тебе тогда, помнишь, во дворце, когда твои руки легли мне на грудь… там, где сердце… Ты просила помочь тебе. И вот он я, я здесь, чтобы помочь. Восемь лет я шел к тебе. Это было… – Он встряхнул головой, останавливая себя на полуслове. – Все, чего я хочу – отыскать менталиста и раз и навсегда вырвать тебя из его паутины. Живой и невредимой. Но прежде всего нужно, чтобы ты осталась свободна. И я в силах это сделать, не рискуя оказаться на костре за соучастие в побеге.
Я подняла на Доминико недоверчивый взгляд.
– Как? Как именно?
– Ты можешь выйти за меня замуж, – сказал он.
Его слова, странные, неожиданные и дикие, выбили опору из-под ног. Я вздрогнула, вцепившись в подлокотники кресла. В голове настойчиво зазвенел вопрос, готовый сорваться с языка: зачем? Зачем ему, верховному обвинителю Иллирии, наследнику рода Эркьяни, нужна осужденная беглянка без имени, без рода, без магии? Мне нечего было ему предложить – наследница Астерио, брак с которой сулил немалые политические выгоды, осталась далеко в прошлом.
– В этом нет смысла, – выдавила я. – Я никто. Семья отказалась от меня. Шансы, что отец изменит мнение, минимальны. И обвинения…
Доминико покачал головой с легкой улыбкой.
– Несколько дней назад я лично встретился с королем. Ты была права: дело Витторио Меньяри оказалось достаточно громким, чтобы Корона не смогла остаться в стороне. Столько лет обмана и манипуляций, столько смертей, ментальная магия… И это прямо под носом отдела магического контроля… Сейчас, когда все вскрылось, королевским советникам придется пересмотреть очень и очень многое, и не без моего участия. А сам король в знак признательности удовлетворил мою простую просьбу, ту самую, ради которой я восемь лет назад оставил Ниаретт и поступил на службу в отдел магического контроля.
– Назначил тебя верховным обвинителем?
– Вернул тебе свободу. Особым королевским указом с тебя снимаются все обвинения, настоящие и прошлые. Ты свободна, Яни. Но… – Он на мгновение поджал губы. – В остальном ты тоже права: король не может снова сделать тебя леди Астерио. И к тому же…
– К тому же я все еще остаюсь менталистом. Корона потратила на мое обучение немалые средства. Едва ли его величество Бартоломео Леони Первый согласился отпустить меня… живой определитель ментальной магии… уникальный экземпляр, как говорил комендант…
– Яни… – Наклонившись, Доминико взял меня за руки. На дне желто-карих глаз плясали от бившего в окно солнца золотистые искры. – Почему с тобой всегда так сложно?..
Не дождавшись ответа, он тяжело вздохнул.
– Послушай, – мягко произнес он. – Ты права. Я не хотел говорить этого, не хотел… давить на тебя, но… Его величество действительно поставил определенные условия, соблюдения которых ожидает Корона. И брак – наш брак – самое разумное решение в сложившихся обстоятельствах.
Я недоверчиво посмотрела на него, не вполне понимая, что заставляет верховного обвинителя заходить все дальше и дальше, все прочнее увязая в той паутине, которой таинственный менталист опутал мою жизнь.
– Его величество Бартоломео Леони Первый обязывает тебя жениться? На мне?
– Яни, – тихо произнес Доминико, – мое имя вернет тебе то, чего ты была лишена долгие годы. Положение, статус в обществе. Свободу. Став супругой верховного обвинителя, ты получишь надежную защиту, и больше никто и никогда не посадит тебя в тюрьму за преступление, которого ты не совершала. Обещаю, – он осторожно дотронулся до моего предплечья, и я ощутила его тепло через тонкий пеньюар и кружево ночной сорочки, – что бы ни случилось, я буду на твоей стороне. Я не буду принуждать или ограничивать тебя. Ты действительно будешь свободна.
– А ты?
– А я получу возможность… дотронуться до мечты. – Горячие пальцы едва ощутимо погладили меня по руке. – Я понимаю, леди Эркьяни – это не совсем тот титул, которого тебе хотелось. Что Ниаретт – не тот край, которым ты хотела бы править. Но…
Я сжала его пальцы, останавливая.
– Речь не обо мне. Доминико, ты понимаешь, на что обрекаешь себя, предлагая этот брак? Кривые взгляды, шепотки за спиной… Ни одна из первых семей не поймет твоего выбора. Преступница, пусть и оправданная, менталистка…
– Дикий южный лорд, облеченный властью, может позволить себе такую прихоть, – фыркнул он, и я сама против воли не удержалась от ответной улыбки. – Страхи и предрассудки северной знати меня не волнуют. – Он наклонился ближе, почти касаясь моих губ. – Пожалуйста, прекрати думать за меня. Свое решение я уже принял восемь лет назад. Сейчас твоя очередь. Ты согласна?
В наступившей тишине тревожное биение собственного сердца показалось оглушительным. Доминико вопросительно заглянул мне в глаза, но все происходящее настолько выбило меня из привычной колеи, что слов для ответа не осталось. Я могла лишь смотреть на него – беспомощно и завороженно.
– Я не хочу торопить тебя, – вновь заговорил Доминико, отстраняясь. – У тебя есть время, чтобы все обдумать. До того момента, как я принесу бульон, – увидев, как изменилось мое лицо, он широко улыбнулся, – или немного дольше. Отдыхай. Бульон сам себя не сварит.
Он вышел, оставив меня одну – растерянную, взволнованную, не до конца понимающую саму себя.
Сердце стучало неровно и гулко. Отчаянно не хватало магии. Я никогда не замечала, сколь сильно я привыкла полагаться на свое чутье, обостренное способностями менталиста, и сейчас я могла лишь беспомощно перебирать в памяти события этого утра, пытаясь понять, чего же на самом деле хотел Доминико.
И чего хотела я.
Этот человек не раз спасал мне жизнь. Проявлял заботу. Сумел добиться справедливости там, где остальные предпочли спрятаться за маской безразличия, отвернуться и закрыть глаза. И даже теперь, когда я была полностью в его власти, он не требовал, а предлагал.
Предлагал…
Отчего-то это стало последней каплей.
– Доминико! – Я выбежала следом и окликнула его, перегнувшись через перила лестницы. – Я согласна.
Он застыл. Обернулся ко мне и замер неподвижно, словно боялся неосторожным резким движением спугнуть меня. Но улыбка – широкая, отчаянно счастливая – все же пробилась сквозь маску осторожного удивления, словно яркий солнечный луч сквозь густой веньяттский туман.
– Я согласна стать твоей женой.

* * *

В камине весело потрескивал огонь. За окнами гостиной медленно сгущались сумерки, тонкий серп луны подмигивал мне сквозь высокие розовые кусты. Птицы выводили в саду беззаботные переливчатые трели. Тихо и мерно стучали часы.
Я сидела в углу дивана, плотно запахнув полы пеньюара, и наблюдала, как лорд Доминико Эркьяни, теперь уже мой супруг, подбрасывал в камин дрова. На низком столике стояла бутылка сладкого ниареттского вина и ваза с фруктами. Горничная накрыла стол для совместного ужина, но я отказалась, сказав, что не голодна. Доминико пожал плечами и не стал настаивать…
Все произошло на удивление быстро. Получив мое согласие, Доминико, не мешкая, подготовил бумаги, необходимые для заключения брака, и отыскал надежного поверенного, готового провести магический ритуал. Мы поставили подписи на брачном договоре, сидя в кабинете Доминико. Не было пышной церемонии, сотен приглашенных гостей со всей Иллирии, дорогих одежд и кричащих заголовков в каждой газете. И, сказать по правде, я была рада подобному повороту событий. Невеста в белоснежном пеньюаре и жених в одной лишь свободной рубашке и темных форменных штанах… Неслыханная дерзость.
Но, кажется, рядом с Доминико я потихоньку начинала привыкать поступать не как должно, а по велению собственного сердца.
Доминико вынул из ящика стола небольшую резную шкатулку и под моим изумленным взглядом извлек из нее парные черные браслеты. Темная платина и белое золото сплетались в причудливую паутину кружева, усыпанного темными кристаллами Ниаретта. Не оставалось сомнения, что браслеты были одной из фамильных драгоценностей рода Эркьяни, и я не могла даже предположить, как они вдруг оказались здесь, в ящике стола, как раз тогда, когда я согласилась стать супругой Доминико. Неужели он взял их с собой, покидая родные земли… восемь лет назад?
Доминико сам надел мне брачный браслет. Щелкнула магическая застежка, и артефакт чуть изменился, подстраиваясь под мое тонкое запястье. Я невольно залюбовалась отблесками света, игравшими на темных кристаллах. В магии Ниаретта было что-то завораживающее и прекрасное, пусть даже я не могла почувствовать ее полную силу.
Я бросила взгляд на шкатулку, не зная, брать ли парный браслет, чтобы обернуть его вокруг запястья Доминико. Решившись, я наклонилась к верховному обвинителю, и он с легкой улыбкой повернул руку, давая мне возможность замкнуть артефакт. Магические чернила на договоре вспыхнули, подтверждая, что с этого момента согласно законам Иллирии мы стали мужем и женой перед Короной и людьми.
Поверенный торопливо откланялся, а вслед за ним и сам верховный обвинитель отправился в город по делам, пообещав вернуться к ужину. Я осталась одна. Время потянулось мучительно медленно.
От скуки я села перебирать документы по прошедшему расследованию, обнаружившиеся в кабинете среди бумаг, и так увлеклась, что сама не заметила ни того, как пришла и ушла помощница по хозяйству, прибрав комнаты и накрыв стол для лорда и леди Эркьяни, ни того, как вернулся верховный обвинитель. Лишь тогда, когда дверь кабинета приоткрылась и Доминико позвал меня присоединиться к нему в гостиной, я вдруг в полной мере осознала, что с сегодняшнего дня я уже не безымянная заключенная номер семь, чья ментальная магия делала ее опасной и потому неприкосновенной для мужчин.
Я стала леди Яниттой Эркьяни.
И вот теперь каждое движение секундной стрелки, приближающее время к ночи, заставляло меня нервно вздрагивать. Еще немного – и вечер закончится. И тогда мне, как добропорядочной новоиспеченной леди Эркьяни, придется встать и пойти вслед за Доминико в его спальню, чтобы исполнить супружеский долг.
Конечно же я была прекрасно осведомлена, что именно происходит между мужчиной и женщиной, – эти знания в числе многих других были обязательными для любой благовоспитанной девицы, а в особенности наследницы древнего рода, которой ни при каких обстоятельствах не пристало терять лицо, выказывая страх или невежество. В юности я много думала о том, что после свадьбы должна буду делить постель с Аурелио. Пусть молодой Меньяри и не вызывал в душе никаких особенно нежных чувств, а сердце не трепетало от случайных прикосновений, у меня было достаточно времени для того, чтобы подготовиться и примириться со своим положением.
Я не искала в политическом браке страстей и удовольствий, полагая, что взаимного уважения между супругами будет достаточно, чтобы завести наследников, а после иногда навещать друг друга в раздельных спальнях, как и было заведено в знатных северных семьях Иллирии. А если бы что-то изменилось… Я вспомнила Аурелио и Дари и неодобрительно покачала головой. Что ж, если такому суждено было случиться и со мной, ни одного слуха не просочилось бы через запертые двери.
Вот только вместо супружеской спальни я оказалась в Бьянкини, где царили совсем другие порядки. Разнузданность, безнаказанность и молчание запуганных жертв пропитывали старую крепость-тюрьму, и я не могла не чувствовать вокруг себя этой грязи. К счастью, страх перед ментальной магией защищал меня от любого физического насилия, но это не ограждало от сальных взглядов и грубых слов, которые хотя бы в последние годы старательно пресекал Бьерри. Я научилась не слушать, не обращать внимания. И мысль о том, что я никогда не испытаю того, что обещали, крича мне вслед, охранники и надзиратели, приносила скорее облегчение, чем разочарование и сожаление.
А потом появился он. Лорд Доминико Эркьяни. И не успела я до конца разобраться в том, что чувствую к нему, как оказалась его женой.
Громкий бой часов прозвенел в тишине гостиной. Девять. Доминико отложил щипцы для камина и подошел ко мне. Всмотревшись в мое лицо, он осторожно опустился рядом и неожиданно произнес:
– Многое в деле о менталисте все еще вызывает вопросы. Ты смотрела мои бумаги. Что думаешь?
Я вскинула голову, удивленная его словами. Мысли о брачной ночи захватили меня настолько, что я ожидала чего угодно, только не разговоров о расследовании. Но Доминико был совершенно серьезен.
– Кто-то пытался устроить твое убийство, и это никак не мог Витторио Меньяри, – негромко произнес он. – Витторио уже больше месяца под замком, а охранников тюрьмы проверяют каждую неделю. Если бы ментальный приказ был отдан до заключения Меньяри под стражу, человека, напавшего на тебя, давно бы вычислили и отстранили от службы. А значит, есть и другой менталист, использующий сходные методы.
– Неужели мы обвинили не того человека?
Доминико покачал головой:
– Большинство преступлений Витторио не отрицает. Но кто-то мог манипулировать им, как он сам манипулировал более слабыми жертвами.
Чуть помедлив, я кивнула.
Поднявшись, верховный обвинитель вышел из гостиной, но вскоре вернулся, держа в руках несколько папок из архива. Одна из них показалась мне знакомой, две другие, более новые, – нет. Доминико пододвинул столик с фруктами к дивану и снова сел, почти касаясь меня предплечьем.
– Если в качестве главного подозреваемого рассматривать другого Меньяри, убийства с применением энергетического оружия также вполне четко складываются в серию.
– Аурелио?
Он кивнул. Я неосознанно подалась ближе. Наши плечи соприкоснулись.
– Все убитые, кроме одной, самой первой жертвы, по слухам, были любовницами наследного лорда Меньяри. В Веньятте, Ромилии, Аллегранце, других городах. Некоторые из девушек к тому же в момент убийства были беременны. Ты некогда утверждала, что все преступления должны иметь четкий мотив. У Аурелио, в отличие от его брата, он был.
Я вздохнула, соглашаясь. Да, когда-то я знала Аурелио совсем другим – спокойным, рассудительным, открытым. Он был душой компании, всегда умел расположить к себе людей, убедительно говорил, ловко избегал ссор и открытых конфликтов. И как же все это было далеко от несдержанного и распутного мужчины, каким я увидела его на первом за восемь лет балу. Трудно было представить, что он способен убивать одну свою любовницу за другой, хладнокровно и жестоко. Но люди меняются…
– Восемь лет назад почти все семейство Меньяри приезжало на твою помолвку, а три года назад во дворце рода Астерио состоялась свадьба твоей сестры. Но, в отличие от Витторио, Аурелио еще несколько раз посещал Веньятту с неофициальным визитом. Особенно часто он бывал здесь шесть лет назад.
– Может, Витторио и тогда сопровождал брата?
– Нет. В это же время лорда Ренци с младшим сыном принимали в Аллегранце. Я послал официальный запрос, и леди Себастьяни подтвердила, что Витторио месяц прожил в их городском дворце и ни разу надолго не отлучался.
Отставив блюдо с фруктами на край столика, он разложил перед нами документы. Вместе мы склонились над бумагами, разглядывая старые судебные протоколы.
– Смотри. Шесть лет назад охранник застрелил знатную леди, а после застрелился сам. Этот случай и раньше вызывал у меня интерес, и позавчера я навестил родителей убитой девушки. Они подтвердили связь погибшей дочери с Аурелио Меньяри, но при этом убеждали меня, что лорд Меньяри испытывал к девушке искренние и глубокие чувства и имел самые серьезные намерения. Он показался им порядочным молодым человеком. Несмотря на явный мезальянс, Аурелио собирался жениться, но за несколько дней до помолвки невеста погибла. По официальной версии ее охранник был тайно влюблен в свою подопечную и не перенес отказа.
– И что Аурелио?
– Выглядел безутешным. – В голосе Доминико промелькнули скептические нотки. – После похорон старший сын лорда Меньяри сразу же покинул Веньятту и не появлялся здесь несколько лет, вернувшись лишь за год до свадьбы с твоей сестрой. Но, если верить слухам, в Ромилии он быстро нашел замену безвременно погибшей возлюбленной. А потом заменил и ее… Насколько можно судить, Аурелио всегда пользовался успехом у женщин. Это явный признак того, что он может обладать ментальной магией, как и его брат.
– Не обязательно. Может, дело в природном магнетизме.
– Да? – скептически хмыкнул верховный обвинитель. – Скажи, тебя тянуло к нему? Тебе хотелось с ним близости? Чтобы он прикоснулся смелее, чтобы поцеловал?
Что-то в его словах, в тоне его голоса заставило меня покраснеть. Я прикусила губу, поняв, что думаю совсем не о наследнике Меньяри, и поспешно мотнула головой:
– Нет.
– А ведь ты была его невестой. И если бы не твоя ментальная магия, ты тоже могла бы стать одной из многочисленных любовниц Аурелио Меньяри. Поддаться навязанной страсти.
– Дари! – Я чуть не подскочила от ужаса, пришедшего вместе с осознанием, что сестра могла быть в куда большей опасности, чем я предполагала раньше. Ведь она замужем за Аурелио. Вряд ли Дарианна знала о способностях наследника Меньяри к ментальной магии, но, вероятно, за три года брака могла начать что-то подозревать. Когда сестра подошла ко мне во время последнего бала, мне показалось, что она была очень взволнованна. Она хотела мне что-то сказать… А после того, как раскрылась тайна исчезновения Стефано Пацци… Теперь мне было прекрасно известно, что происходило с теми, кто слишком близко подбирался к менталисту-убийце.
– Успокойся. – Я почувствовала, как на плечо легла горячая ладонь Доминико. Его голос был ровным и тихим, и это странным образом уменьшило мое волнение. – Мы во всем разберемся.
– На том балу, где Витторио напал на тебя, Дари пыталась поговорить со мной. Она вела себя странно, как будто была чем-то напугана… Ей это несвойственно, Дари всегда была… Доминико, мне нужно встретиться с ней как можно скорее. Попытаться выяснить подробности. Боюсь, что она в опасности. Вот только…
Я нервно переплела пальцы. Строить планы, включавшие в себя свободное перемещение по Веньятте, было преждевременно. Ведь Доминико сейчас решал, что я могу, а что не могу делать.
– Разумеется, ты можешь покидать наш дом, когда пожелаешь, но только после того, как тебе станет лучше, – словно прочитав мои мысли, сказал он. – Я сообщу своему чинторьерро, чтобы он был готов отвезти тебя во дворец Астерио в любое время. Но сначала – отдых.
Пришлось признать, что Доминико был прав. Хоть мое сердце и рвалось к сестре прямо сейчас, последствия физического и энергетического истощения еще давали о себе знать. Я чувствовала постыдную слабость, хотя провела сегодня на ногах едва ли несколько часов.
Умом я понимала: лучшее, что я могла сделать для сестры, – помочь Доминико найти доказательства причастности Аурелио к убийствам. И, загнав усталость как можно дальше, я заставила себя вчитываться в документы, свидетельства и газетные вырезки, которые верховный обвинитель приносил и приносил в гостиную из кабинета с такой частотой, будто в подвале его дома был проложен отдельный проход в городской судебный архив.
Свечи в комнате почти прогорели. Незаметно закончилась бутылка вина. Опустевшая ваза с фруктами была поставлена на пол, чтобы освободить место для новых бумаг. Верховный обвинитель по письмам и заметкам о крупных приемах в домах иллирийской знати вычерчивал маршрут Аурелио Меньяри, сопоставляя его с датами смерти девушек. Его темная энергия, которую я, к моему величайшему облегчению, понемногу начинала чувствовать, обвивалась вокруг меня, отзывалась в теле приятным волнующим покалыванием. Мое дыхание участилось, стало прерывистым и неглубоким. Хотелось протянуть руку, коснуться его ладони, замершей над листом бумаги, переплести пальцы…
Будто почувствовав это, супруг отложил перо и вполоборота повернулся ко мне:
– Уже почти утро. Закончим позже.
Я огляделась, только сейчас поняв, что мы действительно проработали всю ночь. Всю нашу первую брачную ночь. Это было так странно и неправильно, но в то же время именно этого мне и хотелось. Возможности подумать – пусть даже недолго.
Я понимала: молодой мужчина, полный горячей, необузданной силы, вряд ли будет терпеливо ждать, пока холодная жена-северянка решится впустить его в свою спальню. Некстати вспомнились жестокие южные обычаи – собаки, цепи, – о которых так цветасто рассказывал Витторио Меньяри, и двусмысленные намеки бывшего коменданта. Я была готова поверить, что Доминико может оказаться пылким любовником и вдобавок иметь… особые предпочтения.
Думать об этом было страшно.
– Пойдем. Я провожу тебя.
Доминико поднялся с дивана и протянул мне раскрытую ладонь. Немного замешкавшись, я все же приняла его помощь. Верховный обвинитель криво усмехнулся каким-то своим мыслям и несильно сжал мои пальцы.
В тягостной тишине мы дошли до дверей, ведущих в мою комнату. Доминико остановился, не выпуская моей руки из своих ладоней, вгляделся в лицо.
Кажется, я задержала дыхание.
– Не бойся, – вдруг сказал он. – Это ложь.
Я подняла на него глаза, не понимая, о чем он.
Насмешливая улыбка тронула уголки его губ.
– Истории про жестоких южных лордов, Яни. Байки, которыми у вас пугают впечатлительных юных девушек. Собаки, цепи, кнуты, кровавая охота… Это ложь. Пережиток прошлого. – Он повернулся ко мне всем телом, поглаживая мою ладонь. – Темного, но прошлого. А сейчас… Нас учат боготворить женщин. Восхищаться ими. Ловить каждый жест, каждую улыбку, каждое крошечное нервное движение… Чувствовать, предугадывать малейшее желание. И никогда, никогда не пользоваться своей силой во вред. Не прибегать к насилию. Не брать то, чего хочется – даже если очень хочется, – не слушая возражений.
Я смотрела на него, не отрывая взгляда, и что-то странное рождалось в душе, отзываясь на его слова. Он был…
…удивительным.
– Я не буду скрывать, – просто сказал он. – Я хочу быть с тобой. Хочу тебя. Но ничего не случится…
И тут он наклонился ко мне – настолько близко, что я смогла кожей ощутить его тепло. Жаркое дыхание скользнуло по щеке, пошевелило короткие волоски у основания шеи, отчего по телу пробежала горячая волна.
– Если только ты сама не захочешь, – шепнул Доминико в самое мое ухо.
Я невольно повернула голову, и на короткое мгновение мы оказались лицом к лицу. Губы Доминико, чуть приоткрытые, почти соприкоснулись с моими, его потемневший голодный взгляд совершенно заворожил меня. Я застыла.
Показалось, еще немного – и его губы коснутся моих губ.
Он желал меня. Желание искорками тлело в глубине его желто-карих глаз, читалось в напряженной позе. И…
Его ничего не должно было сдерживать. Я принадлежала ему по закону и по собственной воле, была его женой в глазах людей и Короны. Он мог не медлить – он, южанин, горячий, как огненная лава ниареттских вулканов, мог просто… взять. Завоевать. Покорить.
Внутри пружинкой замерло нервно-сладкое предвкушение. Я боялась и одновременно хотела этого – этой маленькой победоносной войны, горячей и быстрой. Хотела его страсти – обжигающей и сильной, как вся темная магия Ниаретта. Я хотела быть побежденной, я хотела сдаться.
Но Доминико Эркьяни не спешил нападать.
Хлопок ресниц – и он отстранился, отступил на шаг, оставив меня растерянно переминаться с ноги на ногу в бесплодной попытке скрыть смятение, смешанное с неясным разочарованием.
– Спокойной ночи, леди Эркьяни, – сказал он. Во взгляде Доминико читалась легкая усмешка. – Надеюсь, дурные сны вас не побеспокоят.

* * *

Снов не было. Отдых восстановил мои силы, но вместе с тем оставил внутри чувство смутного разочарования. Я ждала привычных ночных полуснов-полувидений, какой-то подсказки, совета, но, казалось, они пропали вместе с ментальной магией, позволявшей тонко чувствовать настроение окружающих меня людей.
Чувствовать Доминико…
Нашей с ним связи, особенной, не похожей ни на какую другую, мне не хватало сильнее всего.
Я проснулась около полудня. Солнце стояло в зените, и в ярком свете лучей обычно мутные воды канала казались почти прозрачными. За окном кипела будничная городская жизнь: слышались громкие голоса торговцев, зазывавших покупателей в лавки, сновали туда-сюда шустрые посыльные, несколько грузчиков поднимали заколоченные ящики с лодки, на противоположной стороне улицы в узкое окошко хозяйской спальни пытались протолкнуть подвешенную на грузовом крюке огромную двуспальную кровать.
Веньятта без карнавальных огней и масок всегда казалась мне куда более уютной, чем ее праздничная ипостась. Стоило многочисленным гостям со всех концов Иллирии разъехаться по родным городам, как узкие улочки словно бы становились шире и чище, а в залив, еще недавно полный чинторро и прогулочных лодок, возвращались пестрые рыбацкие суденышки и сверкающие белоснежными парусами торговые корабли. Весенний туман отступал, рассеивался точно дым после фейерверков, и лишь ветер, по-летнему теплый, гонял по набережным остатки разноцветных гирлянд, напоминая о недавнем карнавальном безумии.
Несмотря на позднее время, из коридора не доносилось ни звука, словно сам дом молчал, повинуясь приказу хозяина, обещавшему мне спокойный и долгий сон. Но спать уже не хотелось, и я, облачившись в пеньюар, решила спуститься вниз.
В первое мгновение мне показалось, что дом был пуст. Но, к моему удивлению, в гостиной ждал Доминико. Темный камзол, украшенный серебряными нашивками отдела магического контроля – верховному обвинителю не было нужды носить безликую форму законника, – сидел на нем как влитой, подчеркивая ширину плеч, прямую осанку и прекрасное сложение. Я поймала себя на том, что тайком любуюсь им, и мысль эта отчего-то заставила меня смутиться. Как будто могло быть что-то запретное в восхищении своим мужчиной…
Моим мужчиной.
– Доброе утро, лорд Эркьяни.
Доминико поднял взгляд.
– Добрый день, леди Эркьяни, – в тон мне произнес он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. – Я уже отдал распоряжения чинторьерро. Подозреваю, тебе не терпится навестить сестру. Не вижу причин препятствовать, только… пообещай мне кое-что.
Доминико потянулся к стоявшему у выхода из гостиной креслу. Объемный сверток, перевязанный синей атласной лентой, занимал его почти полностью. Супруг осторожно развернул тонкую шуршащую бумагу. Радужные блики рассыпались по стенам, потолку, мебели, наполняя комнату магическим светом.
– Хочу, чтобы ты надела это.
На руках Доминико лежало изумительной красоты платье из насыщенно синего атласа. Юбка с рисунком из черных цветов струилась вниз мягкими крупными складками. В тонкое темное кружево отделки, обрамлявшей по обеим сторонам лиф и короткий шлейф, были искусно вплетены черные капельки ниареттских кристаллов, излучавших едва заметное глазу сияние.
Я завороженно провела пальцем по краю лифа, расшитого сверкающими от переполняющей их энергии крохотными артефактами. Даже сейчас, почти лишенная магии, я чувствовала скрытую под тонкой оболочкой дикую и неукротимую силу. Платье с кристаллами… Разрушительная мощь в женской безделице.
Немного помедлив, я приняла из рук Доминико драгоценный подарок. Такие платья стоили целое состояние и были невероятно трудны в изготовлении. Одни только накопители, крошечные, но очень вместительные, способные подзаряжаться друг от друга и создавать вокруг носителя непроницаемый щит, стоили столько, что на эти деньги можно было легко купить целый дом. В сокровищнице лорда Бальдасарре было несколько подобных платьев – одно из них отец велел мне надеть на неудавшуюся помолвку с Аурелио, чтобы продемонстрировать могущество и богатство древнего рода Астерио. А супруг предлагал это великолепие как простую повседневную одежду…
– Для этого платья нужна горничная. – Мой голос прозвучал ровно, хотя внутри все затрепетало в сладком предвкушении. – Скажи, твоя… помощница по хозяйству уже пришла?
Доминико покачал головой:
– Нет. – Улыбка тронула уголки его губ. – Я сам помогу тебе.
Сердце забилось нервно и гулко. Приличия, привитые с раннего детства, обязывали меня отказаться от его предложения, дождавшись прихода горничной. Но я не хотела ждать. Нет…
Хотелось увидеть, как изменится взгляд желто-карих глаз, когда я предстану пред ним открытая, почти обнаженная. Позволить ему прикоснуться ко мне через тонкую ткань. Позволить себе почувствовать тепло его рук.
Чтобы не выдать голосом волнения, я не стала отвечать – просто повернулась к нему спиной, потянула за ленты пеньюара и чуть повела плечами, позволяя шелку легко и невесомо соскользнуть на пол.
Доминико шагнул ближе. На мгновение все замерло, словно тогда, в темном дворцовом саду Астерио. Остались только мы – он, я…
Я стояла в одних чулках, перчатках и полупрозрачной кружевной нижней сорочке, чувствуя, как холодит кожу легкий бриз, влетавший в гостиную через балконную дверь. Зашуршала ткань: Доминико подготовил платье. Я не видела супруга, но ощущала его присутствие каждой клеточкой тела, застывшего в напряженном предвкушении.
С легким шорохом через голову опустилась юбка. Доминико ловко расправил складки, разглаживая льнущую к бедрам ткань. Грудь мягко обнял обтянутый темным атласом корсет. Я выпрямилась и, выдохнув, задержала дыхание, чтобы позволить супругу туго затянуть ленты, но Доминико был осторожен, словно опасался причинить мне боль.
Горячие пальцы скользнули вдоль позвоночника, обжигая сквозь тонкую ткань сорочки. Каждый новый виток шнуровки – как сладкая пытка. Хотелось большего – кожи к коже, энергии к энергии. Хотелось забыть о приличиях, о ярком полуденном солнце за окнами, обо всех доводах разума… Просто почувствовать себя женщиной – счастливой, желанной…
Вот только у меня не было права на подобные чувства. Ментальная магия требовала абсолютного самоконтроля. Всегда и во всем – во время болезни, во сне, в порыве страсти – я должна была сдерживать желания, сознательные и бессознательные. Я знала: если ослабить контроль, любая случайная мысль, любой минутный порыв мог передать ментальный приказ. Я могла превратить другого человека в послушную марионетку, лишить его собственной воли, собственных чувств. Могла случайно повлиять на Доминико, и это обесценило бы то хрупкое счастье, что зарождалось между нами. Сделало неискренним, ненастоящим, навязанным.
И вдруг – точно удар молнии – я остро ощутила жаркое прикосновение к шее над кружевным воротничком нижней сорочки. Я дернулась в руках Доминико, чувствуя, как натянулись ленты корсета.
– Туго?
Я покачала головой.
– Так нельзя, Доминико. Ты же верховный обвинитель. Ты должен знать… касаться обнаженной кожи менталиста может быть смертельно опасно. Одной секунды, одного мгновения достаточно для того, чтобы он подчинил тебя.
На плечи опустилось тяжелое верхнее платье.
– Может, – горячее дыхание обожгло шею, когда Доминико, склонившись, закрепил на корсете спрятанные под кружевами застежки, почти обнимая меня сзади, – мне хочется быть подчиненным… тобой.
– Не шути так, – тихо сказала я. – Не надо.
Он словно бы не слышал меня – или не хотел слышать. Сейчас, пока ментальная магия не восстановилась, подобные вольности еще могли не иметь последствий, но что будет, когда – если – силы вернутся ко мне? Что я должна сказать или сделать, чтобы он понял: любой, абсолютно любой менталист представляет угрозу для окружающих. И я… не готова была рисковать… им.
Ладони супруга легли на плечи и мягко развернули меня к нему. Я посмотрела в его желто-карие глаза, пытаясь передать взглядом все то, что занимало сейчас мои мысли, но Доминико лишь улыбнулся.
Он мягко очертил кончиками пальцев контуры моего лица – обнаженная кожа скользнула по обнаженной коже. И я почти задохнулась от резко нахлынувшего чувства собственной уязвимости. Бесконечной уязвимости.
– Я тебе доверяю, – только и сказал он.
Я упрямо покачала головой:
– Нельзя доверять менталистам.
– Я доверяю тебе, – с нажимом повторил Доминико. – Безоговорочно. Полностью. Ментальная магия – не более чем инструмент, и только от человека зависит, как именно он будет ее использовать. А ты… ты одна из самых благородных людей, которых я знаю. Твоим самоконтролем, Яни, можно только восхищаться. Такая сила в хрупкой оболочке тела. Другого – другую – она бы развратила таким манящим обещанием безнаказанности, таким простым, таким близким, таким легким способом получить желаемое – прямо здесь, прямо сейчас, не считаясь с желаниями других, не считаясь с самим их существованием… Но не тебя. Поверь, в отделе магического контроля мне не раз доводилось сталкиваться с менталистами. Многие из них были подобны Витторио Меньяри, некоторые – неспособны справиться с собственной силой, и лишь единицы оставались… людьми.
– Ты очень рискуешь…
Руки супруга сомкнулись за моей спиной, привлекая меня к жесткому горячему телу.
– Я готов рисковать, если такова цена, которую надо заплатить за возможность касаться любимой женщины.
Его слова заставили меня замереть. Я не могла отвести от него завороженного взгляда. В его глазах, казалось, горел черный огонь магии, разрушительная сила наследника Ниаретта – та, что взрывает кристаллы и сносит… нет, испепеляет любые преграды на своем пути. Сила, которая ждала моего решения, моего согласия, моего маленького движения навстречу.
Этого движения.
Я просто качнулась вперед. Потянулась, будто случайно, не до конца осознавая, что делаю, и наши губы соприкоснулись – легко, невесомо, словно бабочка мазнула крылом.
И что-то случилось.
Я должна была отстраниться, должна была отпрянуть, когда вдруг остро ощутила зарождающийся в нем темный шторм. Но все мое существо, напротив, замерло в нервном предвкушении: каждая клеточка тела застыла, желая большего, и я разомкнула губы, выдыхая, впуская голодную черную энергию Доминико, раскрываясь для этого поцелуя.
Жаркая ниареттская магия ворвалась в тело мощным потоком, заставив задохнуться от упоительного чувства наполненности. Сердце застучало быстрее, возвратившаяся враз сила опьянила, вскружила голову. Наверное, дело было в совместимости наших энергий, дополняющих друг друга, или, быть может, дело было в самом Доминико – я не могла сейчас сказать точно. Знала лишь, что никогда и нигде не чувствовала себя настолько живой. Настолько счастливой.
Ладонь супруга легла на мой затылок, мягко, но решительно притягивая ближе. Я выгнулась, подчиняясь, прижалась к нему, запустила пальцы в густые темные волосы. Мир вокруг словно перестал существовать. Остались лишь мы двое посреди черного водоворота, сплетавшего наши тела на каком-то особенном, глубинном уровне.
Мне не хотелось, чтобы этот поцелуй заканчивался.
Вечность спустя он выпустил меня из объятий. Я замерла, чувствуя, как колотится сердце. По телу эхом расходились волны темной энергии, наполнившей меня в момент поцелуя. Казалось, за эти мгновения я восстановила резерв сильнее, чем за все предыдущие дни.
Губы Доминико вновь коснулись моих губ. Я заглянула в его глаза и увидела там отголоски собственного счастья.
– Ради такого я готов рисковать еще и еще, – произнес он. – Ради такого я готов изменить мир.

* * *

В первый раз за восемь лет я подходила к ступеням родного дворца не под конвоем, не в цепях и наручниках, а настоящей свободной леди. Казалось бы, еще месяц назад я не могла даже мечтать, что подобное когда-нибудь снова будет возможно.
Чинторьерро проводил меня до самого входа и, поклонившись, сказал, что будет ожидать моего возвращения на пристани у центральной площади. Охранник, приставленный ко мне Доминико под видом слуги, молчаливой тенью держался на несколько шагов позади.
Несмотря на то что последние дни весны выдались теплыми, я куталась в плащ, скрывавший меня с головы до пят. Платье с ниареттскими кристаллами, чересчур роскошное даже для визита во дворец правящей семьи Веньятты, не хотелось показывать открыто. Оно говорило слишком о многом, слишком явно демонстрировало новообретенный статус. Леди Эркьяни…
После того, что случилось между мной и Доминико, все еще немного кружилась голова и горели щеки. По дороге во дворец я несколько раз мыслями возвращалась к нашему поцелую, но так и не смогла ответить себе, что же толкнуло меня в его объятия и что я сейчас чувствовала. Фантомное прикосновение его губ, казалось, еще обжигало кожу.
Охранник на входе нахмурился, не узнавая меня, но брачный браслет рода Эркьяни послужил отличным пропуском внутрь. Парадные коридоры дворца были непривычно пусты. Лишь один раз мне удалось окликнуть горничных, пришедших в ужасное смятение при виде одинокой леди, и по их сбивчивым объяснениям я поняла, что леди Меньяри, скорее всего, должна наблюдать за приготовлением янтарного зала к предстоящему празднеству.
Я легко отыскала дорогу в нужную часть дворца. Дари всегда питала слабость именно к этому залу – наверное, из-за того, что балкон верхней галереи, скрытый позади мраморных колонн, был расположен достаточно низко, чтобы юная девочка, еще не представленная двору, могла разглядеть каждую деталь, оставаясь при этом незаметной для гостей. По правде говоря, я тоже любила янтарный зал – за теплый рассеянный свет и незримое присутствие сестры рядом. Взгляд Дари, отраженный от множества зеркал, неотрывно следовал за мной, куда бы я ни направлялась, и это наполняло меня успокаивающим ощущением того, что я была не одна.
Сестра действительно обнаружилась в янтарном зале. Она выговаривала что-то паре лакеев, расставлявших вдоль стен столы для закусок. И с первого же взгляда на Дарианну в душе зародилась смутная, неясная тревога. Длинные светлые локоны были уложены на затылке в переплетенную черными лентами простую косу, непривычно скромную для сестры, всегда предпочитавшей вычурные, богато украшенные драгоценностями прически. Да и платье показалось мне слишком темным, подчеркивающим ее заметную бледность. Все выглядело так, будто…
С запоздалым раскаянием я вдруг поняла: Дари носит траур. Тихо, не напоказ, чтобы не вызывать лишних расспросов, но тот, кто знал ее достаточно хорошо, мог легко заметить мельчайшие перемены в ее облике.
Я не успела толком осмыслить все увиденное, как сестра повернулась, отвечая на вопрос слуги, и заметила меня. Светлые глаза распахнулись, Дари вздрогнула и отшатнулась назад, точно от призрака.
– Яни? – беззвучно прошептали ее бледные губы.
Она медленно приблизилась ко мне, как будто до сих пор не могла поверить, что я стояла перед ней живая и невредимая. Нестерпимо захотелось обнять ее, погладить по узким плечикам, как в детстве, но сестра казалась настолько ошарашенной моим появлением, что я так и не решилась прикоснуться.
– Где ты была, Яни? – Дарианна порывисто всплеснула руками. – Отец… Ему сказали, что ты… Был взрыв, и… Почему… Почему ты не пришла к нам? Почему заставила верить в то, что тебя уже нет…
Ее голос сорвался, в глазах заблестели слезы. Сестра отвернулась, часто моргая. Сердце сжалось от боли – за собственными переживаниями о потерянной магии и зарождавшимися чувствами к Доминико я и думать забыла о том, сколько горя могло принести семье известие о моей мнимой смерти. Тиа… Отец…
– Дари, мне так жаль…
– Ты не представляешь, через что мне пришлось пройти, – тихо произнесла она. – Ты и представить себе не можешь…
Я мягко дотронулась до ее плеча, и, к моему облегчению, сестра не отдернулась, не сбросила сердито мою руку.
– Дари, мне нужно с тобой поговорить.
Она на мгновение прикрыла глаза, надевая привычную беззаботную маску, и тут же улыбнулась – широкой, открытой и совершенно пустой улыбкой.
– Конечно-конечно, – засуетилась она, подхватывая меня под локоток и увлекая прочь. – Я все устрою. Эй! – Ближайший к нам слуга бросился на зов. – Накрой нам стол в малой зеленой гостиной, живо.
Мужчина со всех ног побежал исполнять поручение.
Зеленая гостиная… Именно там восемь лет назад я столкнулась с Витторио Меньяри, и эта встреча бесповоротно изменила мою жизнь. Я предпочла бы никогда больше не возвращаться в то крыло дворца, никогда не видеть темно-зеленого ковра, не вспоминать, как капали на густой ворс алые капли…
Но Дарианна конечно же не могла об этом знать. Для нее та история осталась скрытой – семьей Меньяри, законниками и нашим отцом. И я не хотела просить ее выбрать другую комнату.
В молчании мы вышли из янтарного зала и свернули в боковой коридор. Третья дверь от входа вела в выбранную Дарианной гостиную. При нашем приближении из комнаты торопливо выскочили две горничные с пустыми подносами. Учтиво поклонившись, они засеменили прочь, оставив нас одних. Дождавшись, когда служанки скроются за поворотом, Дари прикрыла дверь. Я ощутила слабое движение ее магии, на мгновение окутавшей комнату. Мне показалось, Дари проверяла, не остался ли кто-нибудь за дверью. Завершив плетение, она повернулась ко мне.
– Странно… – В ее голосе послышалось легкое недоумение. – Ты как будто ощущаешься… иначе. Что с твоей магией?
Я неопределенно повела плечом, давая понять, что не хотела бы вдаваться в подробности. Дарианна фыркнула – она прекрасно знала, что выжать из меня то, чего я не хочу рассказывать, практически невозможно. Подойдя к столику, она разлила заваренный на циндрийский манер крепкий чай со специями, но я покачала головой в ответ на ее предложение.
– Не могу поверить, что прошло больше месяца… – Дари вздохнула, пригубив пряный напиток. – Где ты устроилась? Почему не пришла сразу к нам? Скажи адрес, я пошлю слуг за вещами. Отец и мачеха сейчас не в состоянии заниматься делами, но я немедленно организую твой переезд. О, я так счастлива, что мы снова можем быть вместе, как раньше… Как в прежние времена…
Дари улыбнулась старым воспоминаниям, и я не смогла сдержать ответной улыбки. Видеть сестру, живую и здоровую, свободно говорить с ней, украдкой наблюдать за ее открытым подвижным личиком было для меня настоящим счастьем.
– Ты не представляешь, что здесь творилось, когда пришли арестовывать Витторио, – взволнованно проговорила Дари, вертя в пальцах чинай, глиняную чашку без ручек. – Никто и помыслить не мог, какой монстр скрывался под личиной обаятельного и веселого молодого лорда. – Взгляд Дари на мгновение метнулся к дверям. – Так трудно жить, когда не знаешь, кому можно верить…
Ее слова взволновали меня. Я осторожно коснулась ее руки.
– Ты хорошо знала Витторио?
Дари покачала головой:
– Не сказала бы… Большую часть времени Витторио проводил в компании брата. Мужской мир, сама понимаешь. – Сестра беспечно улыбнулась. – Все эти разговоры о вине, охоте, женщинах, политике… Что там еще обсуждают мужчины за закрытыми дверьми? Аурелио не посвящал меня в свои дела. Он…
От меня не укрылась тень, пробежавшая по ее лицу при упоминании супруга.
– Что-то не так?
– Не так? – Дари растянула губы в дежурной улыбке. – Что ты, у меня все замечательно. Я наконец-то вернулась домой. Ох, как же я скучала там, в Ромилии. А в Веньятте я вновь ожила. Пусть я и леди Меньяри, но по праву рождения, по крови я остаюсь Астерио. Судьба нашего рода волнует меня не меньше, а может, даже сильнее столичных дел.
– Дари, если тебя что-то беспокоит, можешь сказать мне. Я помогу. Скажи, это связано с твоим браком? С Аурелио?
С Дарианны в один момент слетел весь наносный лоск и жизнерадостность. Сестра рвано выдохнула и опустилась на низкий диванчик, нервно массируя виски. Удерживая полы плаща так, чтобы не открывать платья, я аккуратно присела рядом.
– Ах, Яни, ты всегда была такой проницательной, – тихо произнесла она, и в ее голосе почувствовались подступающие слезы. – Думаю, ты и сама поняла, что дома дела обстоят прескверно. Отцу все никак не становится лучше. От Тиа, этой двуличной жабы, и вовсе нет никакого толку… Впрочем, что еще можно было ожидать? Если бы не Пьетро, она давно бы уже распродала все фамильные драгоценности. А я… А что я? Я просто не могу бросить нашу семью в таком состоянии, оставить, когда я здесь нужнее всего…
– Что с отцом? Я бы… – Я осеклась, так и не решившись закончить.
Я не была уверена, что действительно хочу увидеть отца. Что могу взглянуть ему в глаза без того, чтобы бесконечно не задаваться вопросом, почему он оставил меня тогда, восемь лет назад, без помощи и защиты. Если бы не Доминико…
Дари поджала губы.
– После известий о твоей… гибели, он… Тиа никого к нему не подпускает, – резковато ответила она. – Носится с ним, из кожи вон лезет, чтобы показать, как ей якобы не все равно. Твердит, что он вот-вот поправится и все станет как прежде. Но я-то знаю…
Я мысленно вздохнула. Подобные разговоры мы вели бессчетное количество раз с того самого времени, как отец после смерти матери решил жениться снова. Несмотря на все старания Тиа, Дари не стеснялась при любом удобном случае высказывать свое неудовольствие, и с годами ее нелюбовь к мачехе, похоже, нисколько не ослабела.
– Уверена, она делает для отца все, что может, – мягко сказала я.
Сестра недовольно скрестила на груди руки. Ее пальцы отстукивали нервную дробь, и браслеты-артефакты покачивались на тонких запястьях. Зеленая змейка – один из символов рода Меньяри – сверкнула изумрудным глазом кристалла-накопителя.
Этот браслет я уже видела раньше.
– Тиа ничего не может, и ты это прекрасно знаешь, – отрывисто бросила Дари. – Бездарность, жалкая приживалка… Она и ее жабеныши – никто. Если отца не станет, – голос Дарианны задрожал, сестра всхлипнула и часто-часто заморгала, стараясь сдержать слезы, – у Веньятты останемся только мы с тобой. А если не станет нас…
Сестра быстро и нервно оглянулась на дверь, словно опасаясь, что кто-то посторонний мог слышать наш разговор.
– Скажи… – торопливо начала она, но раздавшийся из коридора хлопок заставил ее вздрогнуть всем телом и замолчать на полуслове.
Мой чуткий слух уловил громкие шаги, чью-то ругань и эхо тихих сбивчивых оправданий. Дари с обреченным видом уставилась на недопитый чай.
– Это Аурелио. – Губы ее задрожали.
Видеть сестру такой было безумно больно.
– Дари, если между вами что-то не так…
Сестра вымученно улыбнулась.
– Что ты, Яни, у нас все прекрасно, – торопливо проговорила она, хотя весь ее вид явственно говорил об обратном. – Мне… пожалуй, мне лучше посмотреть, как он. Подожди меня здесь, хорошо?
Я кивнула. Дари оправила платье и, оставив дверь приоткрытой, упорхнула прочь.
В ожидании ее возвращения я налила себе чаю, блаженствуя от терпкого пряного вкуса и теплых воспоминаний о старом мастере аль-Раиде, которому строгое тюремное начальство время от времени позволяло поблажки в виде традиционных чайных церемоний в компании ученицы-заключенной. Циндрийские специи в правильном сочетании обостряли ментальные способности, и учитель настоял, чтобы эти знания тоже стали частью обучения.
Конечно, в пределах Иллирии вряд ли хоть кому-то было известно об особых свойствах приправ. Но после заключения мира с Циндрией и налаживания торговых контактов специи начали вызывать повышенный интерес. Вот и чета Меньяри, похоже, поддалась всеобщей моде. Смесь в моем чае – пусть она и использовалась жадными до экзотики лордами и леди исключительно для усиления вкуса – работала не в полную силу, но для меня, почти лишенной магии, подпитка была сейчас очень кстати.
Внизу послышался новый взрыв брани. Я прислушалась. Кажется, кричал Аурелио – я различила смутно знакомые интонации, хотя не смогла разобрать слов. Голоса Дари я не слышала. Если сестра и была рядом со взбешенным мужем, она предпочитала отмалчиваться.
Внезапно что-то с грохотом ударилось о паркет – как будто опрокинулся столик или упала одна из высоких ваз, украшавших пролеты парадной лестницы. Кто-то вскрикнул, зацокали каблучки горничных, но резкий окрик Аурелио заставил всех внизу разом замолкнуть. В наступившем мгновении тишины я четко различила звонкий хлопок пощечины.
Дари! Я с трудом подавила желание броситься туда, к сестре, сердцем предчувствуя беду, но при этом понимая, что мое внезапное появление, больше похожее на воскрешение из мертвых, могло лишь спровоцировать Аурелио на еще большую агрессию. А если Доминико прав и он действительно окажется вторым менталистом, для Дари моя выходка могла оказаться смертельно опасной. Как и для меня самой…
Я замерла на диванчике, кусая губы.
Вечность спустя в коридоре послышались тихие шаги. Дарианна проскользнула в гостиную боком, неловко отвернув от меня половину лица. На щеках ее блестели дорожки слез.
Не дожидаясь, когда за сестрой закроется дверь, я бросилась к ней:
– Дари! Дари, милая, что случилось?
Она избегала смотреть мне в глаза. Улыбнулась, криво и жалобно, тщетно пытаясь сделать вид, что все в порядке. Увернувшись от меня, сестра подхватила со столика чашку и магией подогрела чай. Жидкость почти вскипела – в таком состоянии Дари слабо контролировала свою энергию.
Из высокого тонкого стакана торчала россыпь разноцветных ароматических палочек. Выхватив одну почти наугад, сестра подожгла кончик, подула, позволив дыму успокоительной смеси заволочь комнату, полной грудью вдохнула горьковатый аромат. Лишь после этого она наконец повернулась ко мне.
Дарианна выглядела ужасно. Правая скула налилась кровью, щеку наискось пересекало несколько царапин – на руках Аурелио, вероятно, были перстни. Под самым глазом виднелся заметный синяк. Сестра выплела из прически несколько локонов, чтобы кое-как прикрыть лицо, но след от удара все равно бросался в глаза.
Она застыла посреди зеленой гостиной, опустив взгляд и обхватив себя руками за плечи, – печальная сломанная кукла. И это до боли, до дрожи напомнило мне, как восемь лет назад именно здесь развлекался со мной другой Меньяри, а я стояла, почти такая же беспомощная, неспособная дать отпор…
Дари, бедная моя сестренка…
Руки сами собой сжались в кулаки. Поведение Аурелио переходило все мыслимые и немыслимые границы. Я не могла – просто не могла – оставить все так.
– Дари!
Я обвила ее руками и прижала к себе, крепко, как обнимала в детстве, когда Дари нуждалась в поддержке. Губы сами собой зашептали, что все будет хорошо, что я положу этому конец и больше никогда никому не дам ее в обиду. Дарианна всхлипнула, уткнувшись мне в плечо, и вдруг, вздрогнув, отдернула голову.
– Ой! – Сестра отстранилась от меня, ошарашенно глядя на платье, показавшееся в распахнувшихся полах моего плаща. Я хотела было поправить накидку, чувствуя себя неуютно от столь пристального внимания, но Дари не позволила: отняла мои руки, заставила откинуть тяжелую ткань. – Яни…
Ее взгляд упал на брачный браслет Эркьяни.
– Так вот в чем дело, – изумленно прошептала она. – Вот где ты была…
В следующее мгновение я ощутила волну слепящей ненависти, настолько сильной, что меня бросило в дрожь. На секунду показалось, что мои способности к ментальной магии вернулись в полной мере, но нет – я все еще не чувствовала Дари, не чувствовала слуг во дворце, отца, Тианну… Лишь чей-то яростный порыв оказался способен затронуть меня.
Я резко обернулась и увидела на пороге лорда Аурелио Меньяри. Он стоял с бутылкой в руке и, не мигая, смотрел на нас.
– Ну, с возвращением, малышка, – протянул он и рассмеялся – пьяно и совершенно безумно. – Развлечемся?
Дари схватила меня за руку и потянула к другому выходу из гостиной. Я оглянулась, но Аурелио в дверях уже не было.
– Яни! – Сестра на мгновение прижалась ко мне. Ее все еще била мелкая дрожь, но, будто почувствовав мое волнение, она быстро взяла себя в руки. Лицо ее осветила улыбка. – Почему ты сразу не сказала, что вышла замуж? Леди Эркьяни, подумать только! Я ужасно за тебя рада!
Она со всех сторон рассмотрела брачный браслет, рассыпаясь восторгами по поводу ковки и изящной огранки кристаллов. Вышивка на платье тоже вызвала ее интерес, но дотронуться Дари не решилась, опасаясь лишний раз прикасаться к артефактам из Ниаретта.
– Когда это случилось? Как? Как ты уговорила Доминико жениться? Он… Теперь ты вместе с верховным обвинителем переедешь в Ромилию, да? Значит, мы будем видеться чаще?..
Сестра засыпала меня вопросами с такой скоростью, что я не успевала отвечать. В ее чрезмерном энтузиазме чувствовалось нечто нервное.
– Расскажешь обо всем на летнем балу, – заметив мою растерянность, решила Дари. – Вы просто обязаны прийти. Пообещай, что непременно придешь!
Мне показалось, что в устремленном на меня взгляде промелькнула отчаянная мольба. И я кивнула, чувствуя, что готова пообещать Дарианне все что угодно, лишь бы не оставлять ее одну. Теперь я понимала: страхи Дари вовсе не были беспочвенны. Напротив, с каждым днем я все больше убеждалась, что Витторио Меньяри действовал не один. Был кто-то еще – скрытый завесой тайны и потому опасный.
В глубине дворца послышались приглушенные голоса: слуги искали леди Меньяри. Дарианна чуть улыбнулась, извиняясь:
– Мне пора.
– Дари… – Я дернулась, чтобы пойти вместе с ней, но сестра мягко коснулась моей руки и покачала головой:
– Тебе лучше уйти. Иногда… он бывает немного непредсказуемым. Я не знаю, как он поведет себя, если снова застанет тебя здесь.
– Но…
– За меня не волнуйся. – Дари поправила прядь, закрывающую синяк. – Я справлюсь. Буду ждать тебя на летнем балу, Яни. Ох, как мне не терпится обнять вас с Доминико…
Она скрылась в янтарном зале, оставив меня одну. Несколько минут я задумчиво смотрела ей вслед, а потом развернулась и медленно побрела к выходу, чувствуя себя безумно усталой.
У самой лестницы мне пришлось еще раз столкнуться с Аурелио. Он вывалился из боковой галереи столь неожиданно, что я едва подавила желание отскочить в сторону, чтобы оказаться как можно дальше от человека, питавшего ко мне – или к Дари – столь сильную неприязнь. Но, кажется, бывший жених даже не узнал меня. Он с трудом поднял голову, взгляд его был мутным и затуманенным. Бутылка в его руке была уже наполовину пуста.
Легкое, едва уловимое эхо от чужого ментального воздействия кольнуло кончики пальцев. Аурелио фонил ментальной магией – я явственно ощущала на нем ее след. Преодолевая неприязнь, я подалась ближе, желая получить более четкую картину, и отчетливо разглядела массивные перстни на пальцах левой руки – указательном, среднем, мизинце – и тонкий шрам на подбородке. Точно такие же приметы были у мужчины из видения леди Мариссы…
Неужели в тот день Аурелио избавился от собственного бастарда?
Аурелио полез в карман и вынул оттуда сигару. Сжав ее в зубах, он несколько раз щелкнул пальцами, пытаясь вызвать магический огонек. С третьей попытки ему это удалось, но силы он явно не рассчитал. Яркая вспышка полыхнула на добрых пару метров вверх, сигара осыпалась на ковер бесполезным пеплом. Аурелио с чувством выругался и заозирался в поисках горничной.
Я отвернулась, пряча разочарование и раздражение. Сильный энергетический выплеск начисто выжег и без того нечеткий ментальный след. Если Аурелио сделал это специально, чтобы не дать мне почувствовать его, следовало признать: ему удалось.

* * *

Встреча с супругами Меньяри привела меня в совершеннейшее смятение. Поведение Аурелио, нечеткий след ментальной магии, скрытые намеки Дарианны… Вспомнился бесплотный голос за спиной юного Доминико: «Забудь о том, что видел. Такие, как она, заслуживают наказания…»
Тогда я решила, что это Витторио, очнувшийся после ментального удара, попытался стереть память случайному свидетелю. Но сегодняшняя встреча с Аурелио заставила меня задуматься. Что-то в его интонациях показалось мне странно знакомым, напомнив о том давнем неудавшемся приказе.
«Малышка Астерио, малыш Доминико…»
И зеленая змейка, кольцом обвивавшая запястье Дари. Где-то я видела ее, где-то точно видела… Узнавание острой тревогой кольнуло сердце, и, вместо того чтобы вернуться обратно к Доминико, я попросила чинторьерро отвезти меня к городскому судебному архиву.
Сейчас, при свете дня, когда холодный весенний туман давно сменился ласковым безветрием приближающегося лета, улицы выглядели совсем иначе, и я не сразу отыскала переулок, где располагались комнаты Стефано Пацци. Дверь все еще была запечатана черной магией Доминико. Я приложила ладонь к замку. Кристаллы на платье отозвались легко, отдавая заключенную в них силу, и установленный бывшим главным дознавателем магический запор распахнулся. В сопровождении охранника я осторожно поднялась наверх.
В комнатах Стефано ничего не изменилось со времени нашего последнего визита. Все так же лежали на полу снятые листы, а со стен в переплетении неровных линий смотрела схема преступлений, ведущих к менталисту-убийце.
Тогда мы решили, что речь однозначно шла о Витторио Меньяри, но сейчас ни я, ни Доминико уже не были в этом уверены. И вот у меня появились сомнения и в том, что мы правильно определили предполагаемую жертву, которую должен был убить Стефано Пацци.
Я отыскала среди рисунков обнаженного тела запястье с браслетом-змейкой. Изображенный артефакт с фотографической точностью повторял брачный браслет Дари. Собрав остальные листы, я разложила их кругом посреди гостиной. Я не могла с той же легкостью, как Тиа, создать объемную картинку из плоских рисунков, но Стефано воспроизвел достаточно деталей, чтобы даже у меня получилось.
Тонкими черными линиями магии, заключенной в кристаллы корсета, я перевела плавные женские изгибы и четкие контуры артефактов, а потом дополнила изображение свадебным платьем рода Астерио, расшитым накопительными кристаллами. Я была убеждена, что именно в нем отец заставил Дарианну блистать на ее свадьбе, чтобы лишний раз продемонстрировать богатство нашего рода. Энергетические линии закружились в воздухе, повинуясь движениям моих пальцев, и медленно сложились в знакомый образ без лица. Я добавила его сама, потому что ошибиться было уже невозможно.
Призрачная Дари, сотканная из магических нитей, смотрела на меня темными угольками глаз.
Листы со странными изображениями предстали в совершенно ином свете. Мы с Дари действительно были очень похожи: одинаковые светлые волосы, высокий рост, узкая талия, маленькие ладони и ступни, тонкие запястья. Мы различались лишь магией, и оттого в детстве нас постоянно путали все, кто не умел считывать энергии. Частая, закономерная ошибка…
Целью Стефано Пации была вовсе не я, а Дари. Убивать заключенную, обреченную вечно сидеть в тюрьме, не было никакого смысла. Зато, если уничтожить Дарианну Астерио…
«Если отца не станет, у Веньятты останемся только мы с тобой, – вспомнились мне слова сестры. – А если не станет нас…»
Три года назад не было никаких «нас». Была только Дари, наследница могущественного рода, которая вот-вот должна была выйти замуж. И если бы Аурелио Меньяри внезапно овдовел сразу после свадьбы, а отец скончался от горя, так и не успев выбрать нового наследника из детей Тианны…
Вот он, мотив. Лежащий на самой поверхности. Мотив избавляться от любовниц, особенно беременных бастардами, мотив убить Дари, чтобы подчинить влиянию рода Меньяри не только Ромилию, но и Веньятту. Подобный ход навсегда изменил бы расстановку сил в Иллирии, нарушив и без того довольно хрупкий мир между землями.
Амбициозно. Дерзко. И совершенно недопустимо.
Отец, возможно, находился при смерти. Дари была в опасности. А значит, Аурелио нужно было остановить любой ценой, пока он не привел свой зловещий план в исполнение.

* * *

– Я вижу, у нас новый квартирант?
Отмытый и накормленный черный кот повернул голову, привлеченный голосом Доминико. Приоткрыв один глаз, зверь окинул гостиную важным взглядом, лениво зевнул и вновь растянулся на диване. Похоже было, что кот узнал верховного обвинителя и решил, что не против такого соседства.
Он встретил меня у выхода из комнат Стефано Пацци, поприветствовав требовательным «мяу», точно старую знакомую, и пошел следом почти до самой пристани. Я не рассчитывала, что бродячий зверь хорошо отнесется к переселению с улицы в дом – однажды я попыталась забрать с собой дворняжку, прикормленную кухарками фиореннской резиденции рода Астерио, но она так и не прижилась в дворцовых покоях, – однако кот охотно запрыгнул в чинторро и устроился у моих ног с невозмутимой важностью. Мастер аль-Раид говорил, что животные чувствуют менталистов и подсознательно тянутся к ним, и я в который раз убедилась в мудрости старого циндрийца.
Я ожидала, что супруг будет злиться, но Доминико воспринял неожиданное пополнение в семействе на удивление спокойно – во всяком случае, куда лучше, чем мой рассказ о визите во дворец Астерио. Черная энергия взвилась вокруг нас неистовым штормом, когда я упомянула о встрече с Аурелио и считанном мной ментальном следе. Лицо Доминико оставалось бесстрастным, но теперь, когда я снова чувствовала магию супруга, мне легко удавалось смотреть сквозь эту маску.
Он испугался за меня. Испугался – и пришел в ярость.
– Меньяри… – процедил он, и чуткий кот моментально подобрался, готовый к прыжку на неведомого врага, угрожавшего его хозяевам. – Если бы только его величество согласился на полную проверку всего семейства…
– У нас нет доказательств, – тихо напомнила я. – Поведение Аурелио было возмутительным, но… в Иллирии нет законов, запрещающих мужьям поднимать руку на жен.
Две пары желтых глаз поглядели на меня с немым укором. «Есть, – словно говорили они. – Законы совести и чести. Не выпускать когти, не бить того, кто слабее. Разве такое поведение достойно мужчины – будь он хоть человеком, хоть котом?»
Я лишь вздохнула в ответ. Как бы мне ни хотелось верить в благородство, реальный мир был совсем не таков. Я слишком долго жила в тюрьме и испытала слишком многое, чтобы позволить себе заблуждаться.
Доминико устало потер виски. Лишь сейчас я заметила, насколько вымотанным выглядел в последнее время супруг. Пересадив кота на колени, я кивнула на диван, и Доминико с готовностью опустился рядом. Приобнял меня за плечи, привлекая к себе, горячими пальцами обвел контур лица. Его губы, манящие, притягательные, были так близко, и черная магия, вторя моим мыслям, всколыхнулась вокруг нас, предлагая вновь ощутить полноту слияния, эйфорию энергетического обмена. И мне хотелось забыться, хотя бы ненадолго отрешиться от оплетшей Веньятту паутины кошмара.
Несколько минут мы просто сидели в тишине, наслаждаясь близостью.
– Дари упомянула, что братья тесно общались, – проговорила я, возвращаясь к реальности. – Они могли быть в сговоре. Если заставить Витторио признаться и дать показания в суде…
– Я был у него. Сегодня и… не первый раз. Витторио Меньяри не отрицает, что действовал не один, но и не подтверждает этого. Добиться от него внятного ответа невозможно: он или притворяется невменяемым, или разыгрывает дешевую комедию с собою в главной роли.
– Ты верховный обвинитель, глава законников Иллирии. Может, предложить что-то Витторио в обмен на откровенность? Тюремное заключение вместо казни? Смягчение условий содержания – само собой, в разумных пределах?
Доминико покачал головой:
– Бесполезно. По его словам, ему ничего не нужно. Единственное, чего ему хочется, – поговорить с тобой. Но это… Это совершенно недопустимо. – Супруг коснулся моей руки. – Мы найдем другой способ, Яни. Не волнуйся, я придумаю, как заставить Аурелио Меньяри проявить себя. Есть способы разговорить любого заключенного…
Воздух вокруг нас заискрил от темной энергии, готовой обрушиться яростным штормом, вырвать ответы силой. Я мысленно потянулась к супругу, пытаясь унять опасную бурю. Сейчас было не время для необдуманных, рискованных поступков.
– Я пойду к Витторио. Это наша единственная зацепка.
Поймав мой упрямый взгляд, Доминико нахмурился.
– Исключено. Это, скорее всего, ловушка. Или очередная попытка поглумиться над беспомощностью законников, как он постоянно делал в суде. Нужно другое решение, и нужно найти его как можно быстрее – после летнего бала Меньяри уедут.
Кот боднул меня в ладонь, требуя ласки. Я почесала зверя за ухом, и одновременно со мной Доминико тоже наклонился вперед. Наши пальцы соприкоснулись, переплетаясь. Супруг замер, и темный энергетический шторм вокруг него притих, успокоился.
Негромкое покашливание помощницы Доминико по хозяйству вырвало нас из раздумий.
– Милорд, миледи, к вам гостья, – сообщила она. – Леди Тианна Астерио.
Тревога всколыхнулась внутри: как бы я ни была рада видеть мачеху, я подозревала, что причина, по которой она решилась покинуть отца в его состоянии, вряд ли могла оказаться приятной.
Мачеха замерла на пороге. Она была одета в свободное строгое платье с высоким воротничком. Серо-стальной цвет ткани только подчеркивал ее бледный и болезненный вид. Под глазами залегли темные круги, лицо осунулось, опущенные уголки губ подрагивали, выдавая волнение. Живот казался огромным – видимо, она вот-вот должна была родить.
Тианна тяжело опустилась в кресло напротив нас. Скомкала в пальцах тонкий расшитый платок и замерла, не решаясь начать разговор. Ее взгляд, болезненный, неверящий, застыл на моем лице. Наконец ей удалось выдавить слабую улыбку.
– Яни… По дворцу прошли слухи, что ты приходила сегодня… Я сперва не поверила, не хотела давать себе и Бальдо ложную надежду. Нам сообщили, что ты пропала без вести во время пожара в Бьянкини и, скорее всего, погибла… Но вот я вижу тебя своими собственными глазами. И… – Мачеха подалась вперед и заговорила сбивчиво, торопливо: – Я так виновата перед тобой, девочка моя. Что испугалась тогда, что не смогла защитить. Не настояла, побоялась вызвать гнев мужа. И Бальдо… Можешь не верить, но весть о твоей смерти очень подействовала на него. Он… любит тебя, хоть и не умеет это проявлять. Ему это тяжело дается, он…
Я устало прикрыла глаза и зарылась пальцами в черный кошачий мех. Тиа… Она всегда поддерживала и защищала супруга, и зачастую казалось, что она делала это по велению сердца, а не по долгу хорошей жены. Но Бальдо, каким его видела она, был бесконечно далек от властного лорда Бальдасарре Астерио, моего сурового и холодного отца.
– Не надо, Тиа.
Она кивнула, принимая мой выбор.
– Позволь лишь сообщить твоему отцу, что ты жива. Мне бы хотелось, чтобы он узнал это от кого-то из близких, а не из дворцовых сплетен. Ему сейчас… очень плохо, Яни. Очень. – Мачеха заморгала, сдерживая заблестевшие в глазах слезы. – Собственно, это одна из причин, почему я пришла сюда. Сперва я хотела обратиться к законникам, но в отделе магического контроля мне сказали, что верховный обвинитель уже у себя, и дали этот адрес.
Мачеха перевела взгляд с меня на Доминико. Верховный обвинитель нахмурился.
– Вы хотите поговорить с Яниттой или со мной?
– Боюсь, что с вами обоими, – тихо проговорила мачеха. – Но прежде мне нужно узнать одну вещь. Яни, – она повернулась ко мне, – скажи, можно ли с помощью ментальной магии приказать человеку… ну, ты знаешь… умереть. Но не сразу, а медленно. Заставить организм отторгать пищу, лишить сил…
– Да, – тут же ответила я, а сердце тревожно сжалось. Отец. Его болезнь могла быть следствием продолжительного ментального воздействия. Легкого, едва заметного, но неуклонно подтачивавшего жизнь человека изнутри. Отследить такое было практически невозможно. – Ты полагаешь, что болезнь отца вызвана ментальной магией?
Тиа со вздохом кивнула.
– Все началось примерно тогда же, когда в Веньятту приехали Меньяри. Витторио, – ее пухлые губы сжались в жесткую линию, – первое время много общался с Бальдо. А сейчас, когда всплыла правда о том, что он менталист…
– Витторио в тюрьме больше месяца, – произнес верховный обвинитель. – А значит, любой ментальный след на теле лорда Астерио должен был уже исчезнуть. Без регулярного воздействия он вскоре пойдет на поправку, но раз этого не происходит… Возможно, его болезнь – это просто болезнь. Или же дело в чем-то другом.
– Есть кое-что еще. – Тиа положила на столик перед нами тонкую кожаную папку. – Это завещание лорда Бальдасарре. Подписанное им десять дней назад.
Наклонившись вперед, Доминико бегло просмотрел бумаги.
– Он признает Дарианну единственной наследницей. Вам и вашим детям назначается довольно скромное содержание, но не более того.
Тяжелые слова повисли в воздухе. Тоже пролистав документы, я встретилась взглядом с мачехой. На ее лице читалась упрямая решимость.
– Дело в том, что мы с Бальдо обсуждали вопрос наследования. Еще зимой, когда это не казалось важным и своевременным. Мы пришли к выводу, что перенимать дела отца должен Умберто. – Она посмотрела на меня, словно извиняясь. – Ты была в тюрьме, Яни, а Дари – замужем за Аурелио Меньяри. Сама понимаешь, Веньятте нужен правитель, который заботился бы в первую очередь о благополучии и процветании родных земель.
– Это мудро, – согласилась я, и мачеха с облегчением выдохнула.
– Бальдо не планировал менять решения. По крайней мере, до болезни. Он отказался от мысли сделать Дарианну наследницей, поскольку не считал ее супруга, Аурелио, достойным лидером. Слабохарактерный, ведомый, крайне подверженный чужому влиянию… старые лорды Веньятты не признали бы такого правителя. Да и Дарианна… Сама понимаешь, Бальдо не готовил ее так же хорошо, как тебя. Но потом… Недавно я заглянула в сейф в поисках финансовых отчетов для Пьетро. За годы супружества наши с Бальдо энергии стали так схожи, что я могу легко открывать его печати. Нужные документы оказались на месте, но вот старое завещание бесследно исчезло. А вместо него, – она кивнула на папку, – это.
– Вы подозреваете, что подмена подстроена Витторио Меньяри, – уточнил верховный обвинитель. – Единолично?
– Да. То есть нет. То есть… не думаю, что Аурелио ничего не знал о делах брата. А возможно, они всегда были заодно. Братья Меньяри довольно близки. – Мачеха нервно сцепила пальцы в замок. – С тех пор как Бальдо перестал вставать с постели, Аурелио стал совсем невыносим. Он постоянно пьет, водит во дворец вульгарных девиц – и это при том, что его бедная супруга выбивается из сил, стараясь удержать все под контролем. А на днях я случайно увидела, как Аурелио ударил Дарианну. С улыбкой на лице…
Тонкая ткань платка в руках Тианны треснула. Мачеха растерянно моргнула, стыдливо пряча испорченную вещь.
– Мне страшно, Яни. Если бы не состояние здоровья Бальдо, я давно бы забрала детей и уехала отсюда как можно дальше. Хотя бы на время, до родов. Но только вот куда…
Я мягко коснулась бедра супруга и едва заметно кивнула, поймав его вопросительный взгляд.
– Те, кто дорог моей жене, всегда могут рассчитывать на гостеприимство семьи Эркьяни, – негромко произнес он. – Если вас, конечно, не пугает дикий Ниаретт.
Краешком губ я благодарно улыбнулась Доминико. Тиа с достоинством поклонилась. Видно было, что она удивилась неожиданному приглашению. Вот только я прекрасно понимала, что вряд ли она решится бросить отца, особенно сейчас.
– Мне нужно вернуть завещание, пока его не хватились. – Доминико подал мачехе руку, помогая подняться из кресла. – Рада была увидеться с вами обоими. До меня дошли слухи… Примите мои поздравления. – Тиа улыбнулась гораздо более искренне и добавила, отбросив формальности: – Я счастлива за тебя, Яни. Доминико достойный мужчина. И, Доминико… Я в неоплатном долгу перед вами за все, что вы сделали для моей семьи. Если когда-нибудь вам понадобится помощь, я окажу ее, о чем бы вы ни попросили.
– Возможно, миледи, мне придется воспользоваться вашим предложением куда раньше, чем вы предполагаете, – задумчиво проговорил Доминико. – Я сообщу, когда приму решение.
Тиа кивнула:
– Конечно. Если что-то понадобится, обращайтесь напрямую ко мне. Я не знаю, кто из слуг еще предан роду Астерио, а кто попал под влияние Меньяри, и не хочу рисковать.
– Не беспокойтесь, миледи, отдел магического контроля сделает все возможное для безопасности вашей, вашего супруга и ваших детей.
– Не сомневаюсь, – просто ответила она. – Не сомневаюсь.

* * *

– Дари!
Густой туман спрятал от глаз громаду дворца и высокую ограду, опоясывавшую сад. Дорожки и тропинки, едва различимые во мгле, превратились в настоящий лабиринт. Свечки деревьев возникали то слева, то справа и исчезали, растворяясь в тумане. Где-то рядом со мной мелькнуло темное платье нашей гувернантки и серебристая накидка Тиа.
– Дари!
– Леди Дарианна! Господин Идо!
Я бесцельно металась по саду в поисках сестры. Я никак не могла взять в толк, зачем Дари затеяла эту бессмысленную игру в прятки, да еще и подбила Идо, сына Пьетро, сбежать в туманный сад вместе с ней. Прошло больше часа, а они так и не вернулись. Грудь сдавило дурное предчувствие. Отчего-то казалось, что с сестрой могло случиться что-то плохое, и это заставляло меня не бросать поиски, несмотря на промокшие от росы ноги и сбившееся дыхание.
– Дари!
Светлый силуэт, чуть покачивавшийся в белесой дымке, возник в нескольких шагах от меня. Я бросилась туда со всех ног. Дари стояла ко мне спиной. Густой туман, должно быть, мешал ей увидеть меня, услышать мои крики. Она замерла у самой кромки канала, вглядываясь в его темные воды, не замечая никого и ничего вокруг.
Я с облегчением выдохнула, переходя на шаг. Похоже, сестра была в порядке.
– Дари, что случилось? Куда вы с Идо пропали? Все с ног сбились, пока искали вас обоих. Тианна сердится. Надо скорее возвращаться.
Она не ответила, не повернула головы. Взгляд ее все так же оставался прикованным к чему-то на поверхности воды.
Сердце пропустило удар. Преодолевая внезапно накативший страх, я подошла к Дари и тоже посмотрела вниз.
Черноволосая макушка Идо была едва различима в темной воде канала. Он не барахтался, не кричал, не звал на помощь. На короткое время нос и рот мальчика показывались из воды, а затем снова погружались на глубину, не давая сделать ни вдоха.
Он тонул.
– Идо! – в отчаянии закричала я, бросаясь к гранитному краю канала, почти переваливаясь через него в попытке дотянуться до друга. В этой части сада не было спуска к воде, а ближайшая пристань находилась слишком далеко, чтобы Идо мог доплыть туда. Нужно было скинуть ему что-то, протянуть веревку, нужно было позвать гувернантку, Тианну, слуг или кого-то из чинторьерро, быть может в этот момент проплывающих мимо… – Идо, Идо! Я здесь! Давай руку!
Он не слышал меня. Вряд ли он вообще еще осознавал, что кто-то находится рядом. Безумный взгляд его остекленевших глаз был устремлен в сторону и вверх. Туда, где на высоком берегу стояла Дарианна.
Не прекращая попыток ухватить Идо за плечо, я обернулась к сестре:
– Дари! – Она вздрогнула от моего оклика, словно очнувшись. – Позови Тиа! Беги за помощью! Скорее, ну!
Медленно сестра отвела взгляд от тонущего друга и посмотрела на меня. На ее лице не было ни паники, ни ужаса. Только странное отрешенное спокойствие.
– Скорее, Дари! Чего же ты медлишь? Неужели не видишь, он умирает!
Но сестра не двинулась с места.
– Яни, – она обвела руками свое платье, – как я, по-твоему, должна в этом бегать? Тианна не устает повторять, что я же девочка. Девочкам неприлично кричать. И лежать на гранитных камнях нельзя. От этого можно заболеть.
Смысл ее слов ускользал от меня. Как можно думать о каких-то нелепых приличиях, когда наш друг отчаянно нуждался в помощи? Разве его жизнь не стоила того, чтобы нарушить правила поведения настоящей леди? Даже если за этим последует наказание, гнев отца, лишение сладкого, нельзя было молча смотреть, как Идо тонет, и даже не пытаться позвать кого-нибудь, привлечь внимание.
Голова Идо полностью скрылась под водой.
И тогда закричала я:
– Помогите-э-э-э! Кто-нибудь! Мы здесь! Нам нужна помощь! Тианна! Тианна!
Я потянулась вперед, пытаясь поймать ускользавшего в глубину Идо. Что-то обвилось вокруг ног, сковывая движения, не давая распрямиться, и мне вдруг показалось, что еще немного – и я сама вслед за Идо соскользну с края, упаду прямо в темную глубину канала, а Дарианна, застыв соляным столбом, так и будет молча смотреть, как я тону.
Стало страшно. В бесплодной попытке удержаться на берегу я дернулась еще раз.
И проснулась.

* * *

Эхо собственного крика все еще звучало в ушах. Одеяло сбилось, спеленав ноги, горло саднило, словно бы я действительно только что во весь голос звала на помощь. Сердце стучало часто и гулко. Страх, глубинный и цепкий, не отпускал, что-то мешало успокоиться и просто загнать эту историю из далекого прошлого как можно дальше в глубины памяти. Растворить в тумане, словно ее и не было.
Только вот это случилось на самом деле. Был сад и игра в прятки. Был Идо, сын Пьетро, советника отца, наш друг, который так и не пришел в сознание и умер спустя несколько дней. И Дари, которая не подала голоса, не позвала на помощь. Она и сама нуждалась в ней, моя бедная сестренка, оцепеневшая от страха настолько, что даже не сумела закричать.
Дари всегда нуждалась в моей помощи.
Я помнила, ясно и отчетливо, как испугалась тогда за сестру. Как бежала, путаясь в тяжелых юбках, как боялась опоздать. Я была нужна ей. Нужна – как и сейчас.
Встревоженная, я долго ворочалась с боку на бок. Меня трясло. Кошмарный сон взбудоражил нервы, и я никак не могла прийти в себя. Отчаявшись снова заснуть, я поднялась с кровати и решила спуститься вниз, чтобы выпить стакан воды.
Накинув на плечи пеньюар и натянув тонкие перчатки, я бесшумно выскользнула из комнаты. Вокруг стояла тишина, лишь мерно тикали большие часы в гостиной и приглушенно стрекотали цикады во внутреннем дворике. Лестница была погружена во мрак, свет едва попадал внутрь через небольшое вытянутое окошко. На дощатый пол ложились неровные косые тени.
Дверь в комнату верховного обвинителя была приоткрыта. Изнутри не доносилось ни звука, но я точно знала, что Доминико сейчас там. Темный проем манил, притягивал, и я не смогла побороть любопытства. Осторожно, чтобы не потревожить сон верховного обвинителя, я на цыпочках подкралась к двери.
Замерев в прохладной темноте, я разглядывала спящего человека, который был моим мужем перед Короной и людьми. Доминико Эркьяни.
Сон смягчил его привычно жесткое лицо – ушла вертикальная морщинка между так часто хмурящимися бровями, губы, обычно упрямо сжатые, были приоткрыты. Во сне он казался почти безмятежным, почти счастливым. Одеяло сползло, обнажив супруга до пояса, и я могла видеть, как мерно вздымается и опускается его широкая грудь в такт дыханию.
Вроде бы все было так просто. Доминико проявил в отношении пугливой северной жены недюжинную сдержанность, которую я никогда не считала возможной для уроженца Ниаретта. Он твердо сказал, что не сделает ничего против моей воли. Я была в полной безопасности…
Отчего же тогда я чувствовала себя настолько растерянной, настолько запутавшейся? Почему так сложно было преодолеть собственные сомнения, предубеждения и перестать бояться… чего? Его, Доминико? Или собственных чувств? Робких, неизведанных и совершенно непривычных.
Стыдных…
Сжав зубы, я шагнула обратно в крохотный коридор между нашими спальнями. Половица предательски скрипнула под ногами.
– Яни? – Доминико открыл глаза и приподнял голову от подушки, безошибочно отыскав меня в темноте.
– Извини, – еле слышно шепнула я.
– Яни, – хриплым от сна голосом позвал он. – Не уходи.
Я не должна была оставаться. Разум, здравый смысл, приличия – все говорило мне, что правильнее всего уйти. Извиниться за ночное вторжение и вернуться в свою комнату, не переступая резко очерченной черты порога, границы между манящим полумраком спальни и темнотой коридора, разделявшей меня и Доминико…
По потолку плясали мягкие тени и отраженные от беспокойных вод канала блики фонарей, и это так напоминало игру света на низких сводах мраморной купальни, которая существовала лишь в моем воображении, постыдном и одновременно волнующем. Капли воды, жаркие прикосновения рук, губ…
Отсвет уличных огней белым золотом пробежался по распущенным волосам, пеньюару, перчаткам. Желто-карие глаза Доминико сверкнули в полутьме спальни, точно кошачьи. И я шагнула еще ближе к нему, завороженная его голодным взглядом.
Я не понимала саму себя. Да, мы с Доминико были совместимы, и наши энергии, различные и в то же время схожие, словно две части одного целого, должны были притягивать нас друг к другу. Но отчего же сейчас, когда магия внутри была непривычно слабой и не могла – не должна была – искажать восприятие, меня тянуло к супругу сильнее, чем когда бы то ни было? Неужели дело было вовсе не в совместимости – или не только в ней? Неужели?..
Я медленно опустилась на край кровати и замерла, сцепив пальцы в замок, чтобы унять нервную дрожь.
– Холодно?
Кровать за спиной скрипнула – Доминико придвинулся ко мне. Его ладонь, скользнувшая вверх по тонкому шелку чулок, показалась обжигающе горячей. Он накрыл мои руки своими, сжал переплетенные пальцы.
– Я… – Собственный голос показался мне незнакомым, хриплым. – Я хотела спуститься выпить воды. Не могла уснуть.
Доминико притянул меня ближе.
– Дурной сон?
Я только кивнула. От тела супруга волнами исходило приятное тепло – или же это его темная энергия обвивалась вокруг меня? – и отчего-то мне совсем не хотелось возвращаться сейчас к тем горьким воспоминаниям, туману, страху, одиночеству.
– Знаешь, – мягко произнес Доминико, – в Веньятте мне часто снится… то, чего не хватает больше всего. Родной Ниаретт, жаркое солнце, семья… а порой и вовсе несбыточные вещи.
Он мечтательно вздохнул, и я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Яркие и живые воспоминания о полутемной купальне вновь захлестнули меня. Наверное, Доминико имел в виду что-то совершенно иное, но с той самой первой ночи, проведенной под этой крышей, я никак не могла забыть невольно подсмотренный сон. Сон, где он и я…
Зашуршала сминаемая простыня. Я ощутила едва уловимое движение воздуха, а в следующее мгновение оказалась прижата спиной к обнаженному жесткому торсу. Горячие руки обхватили плечи, поглаживая, массируя, скользнули вниз по предплечьям до самого края перчаток. И, следуя за его движениями, по телу от макушки до пяток прокатилась жаркая волна, отозвавшаяся внизу живота сладким спазмом.
Я вздрогнула, ошеломленная незнакомыми ощущениями. Ночной воздух и скользкий шелк пеньюара после рук Доминико показались мне ледяными, прикосновение тонкой ткани раздражало ставшую очень чувствительной кожу. Хотелось прижаться к супругу плотнее, крепче, без лишних и ненужных преград между нами.
– И все-таки тебе холодно. – Я ощутила на щеке теплое дыхание, а после легкое прикосновение губ. – Ты дрожишь.
– Нет, я…
Руки Доминико разомкнули замок моих пальцев. Супруг осторожно коснулся выделанной темной кожи перчаток. Ухватился за край, словно желая снять их.
– А перчатки?
– Привычка.
– Дурная привычка, – усмехнулся он. – Отвыкай.
– Я…
– Ты все еще дрожишь, – выдохнул Доминико мне в шею. – Все-таки холодно?
Закусив губу, я кивнула. Казалось, если бы я решилась ответить, вместо слов из груди вырвался бы тихий стон. Сердце стучало так гулко, что Доминико, наверное, мог слышать его прерывистый, беспокойный ритм.
Разношенные перчатки мягко соскользнули с пальцев. Супруг отбросил их прочь с небрежной легкостью. Подушечкой большого пальца погладил чувствительную кожу ладоней, и я неосознанно подалась назад, прижимаясь спиной к Доминико. Он с готовностью притянул меня еще ближе, обнял еще крепче. Ловкие пальцы словно невзначай скользнули по тонкому шелку. Бедра, талия, грудь…
– Яни…
Я рвано выдохнула.
Доминико… хотел меня. Осторожные ласкающие касания пальцев, становившиеся все смелее, голос с чувственной хрипотцой, горячее дыхание и жар его кожи не оставляли никаких сомнений даже у меня, воспитанной в надлежащей строгости. И вместе с тем…
Близость Доминико будила во мне новые, неизведанные чувства, затягивала в сладкое марево полузабытья. Тело отзывалось, охотно покорялось его нежным рукам и темной энергии, заставлявшей кристаллы в брачных браслетах мигать в такт биению наших сердец.
Но вместе с тем где-то на самом краю сознания еще оставался… страх. Он просачивался в сознание ядовитым туманом, оплетая разум, отравляя. Страх ледяной хваткой стискивал горло, судорогой сводил напряженные мышцы. Я боялась, до безумия боялась…
Нет, не самой супружеской близости. Я боялась разочаровать Доминико.
«Ледяная малышка Астерио». Надменная, холодная, бесчувственная – такой хотели меня видеть строгие отцовские наставники, такой я должна была стать, чтобы выжить в мрачных стенах крепости Бьянкини. И я преуспела в этой науке. Вытравила из себя все чувственное, женское давным-давно, навсегда запретив себе… любить. И вот теперь…
Страшно было раскрыться, позволить себе стать уязвимой – и быть отвергнутой, когда ни один ментальный щит не поднят. Когда я, словно человек без кожи, вывернута мягкой сердцевиной наружу. Беззащитна…
Словно почувствовав перемену в моем настроении, Доминико остановился. Жарко выдохнув мне в макушку, он обнял меня, крепко и сильно, словно хотел оградить от всего и всех. Сердце кольнула острая игла стыда. Свобода, брак, жаркая весенняя ночь – все это было слишком. Доминико сделал для меня слишком многое, пожертвовал слишком многим, тогда как я не могла ничего дать ему взамен.
– Ты боишься? – ласково спросил он. Я закусила губу. – Чего ты боишься, Яни? – Его дыхание пощекотало волоски на моем затылке. – Ты же удивительно смелая. Тебя не пугают безжизненные тела, ты не отступила, когда нужно было запустить мертвое сердце, не побоялась спрыгнуть со скалы, выпасть с балкона, чтобы спасти свою жизнь. Ты справилась с убийцей, почти не имея магии. А тут…
Аккуратно, не зацепив ни одной прядки, Доминико отвел в сторону мои волосы. Подушечками пальцев провел по шее, и шелковый пеньюар послушно соскользнул вниз, обнажая плечо. А в следующее мгновение я почувствовала прикосновение его губ к коже.
– Разве это страшно, Яни? – Он оставил на моем плече еще один поцелуй.
– Да.
Он поцеловал меня еще и еще, и я почти неосознанно отклонилась, подставляя шею под жаркие касания.
– Хочешь, чтобы я перестал?
– Нет… – Мой выдох больше напоминал стон. – Но… Я же холодная… Ледяная, бесчувственная… Я не могу… так. Ты… разочаруешься. А я не хочу… разочаровать тебя.
К моему удивлению, Доминико рассмеялся.
– Яни… – В его голосе послышались странные нотки. – Ты правда считаешь себя бесчувственной?
– Да…
Зашуршали развязываемые ленты. Движение рук – и пеньюар распахнулся, открывая меня для Доминико. Я неловко дернулась, пытаясь подхватить полы ускользающей шелковой накидки, но супруг мягко, но настойчиво отвел мои руки.
– Позволь мне…
– Да…
Я осталась в одной лишь тонкой полупрозрачной сорочке. И когда горячие ладони Доминико накрыли мою грудь, мне показалось, будто никакой преграды между моей кожей и его руками не существовало и вовсе. Большие пальцы коснулись сосков, легко, почти невесомо – но от этого прикосновения тело пронзила острая вспышка удовольствия, настолько сильная, что я едва удержалась от стона.
Мгновенно уловив это, супруг обхватил губами мочку моего уха, чуть прикусив, погладил пальцами чувствительные вершинки…
– Домин-н-нико…
Он поцеловал меня в шею, заставив всхлипнуть от вспыхнувшего внутри пламени. Разжал объятия – и почти в одно мгновение оказался передо мной, в изножье кровати, заглядывая прямо в глаза.
– Ты вовсе не бесчувственная, Яни. – В его потемневшем взгляде, казалось, легко было утонуть. И мне хотелось, хотелось смотреть на него, погружаясь все глубже и глубже. Верить каждому слову. – Ты страстная, живая, ты полна внутреннего огня. Настоящая первая леди Ниаретта. И, – он скользнул жаркими руками по моим ногам, все выше и выше поднимая подол тонкой кружевной сорочки, – я всегда это чувствовал. Так позволь же мне… показать.
Его губы коснулись моего живота, мягко опустились ниже. Я замерла в сладком предвкушении, крепко стиснула пальцы, но стон все равно сорвался с моих искусанных губ.
– Да…

* * *

Солнце светило в комнату сквозь тонкие шторы, и теплые лучи скользили по сомкнутым векам. Просыпаться не хотелось. Не открывая глаз, я потянулась, сладко, с наслаждением. Мне было хорошо. Очень, невероятно хорошо.
Я никогда не чувствовала себя настолько полной сил. Энергия бурлила внутри, отдаваясь легким покалыванием в кончиках пальцев. Как приятно было наконец-то вновь ощутить в крови ее неостановимое течение. Даже ментальные способности, кажется, понемногу восстанавливались. Помощница по хозяйству занималась уборкой внизу, в гостиной, и я чувствовала, что она пребывала в самом довольном расположении духа. Кот дремал в кресле, растянувшись во всю длину. А Доминико сейчас не было дома, но через нашу обострившуюся связь я – как, верно, и он – понимала: он в полном порядке.
Перекатившись на бок, я бросила взгляд на вторую половину кровати. Примятые простыни напоминали, что совсем недавно супруг был здесь, рядом со мной. Нико… Тихое счастье разлилось по телу при одном лишь воспоминании о нем. Он будто что-то растопил в моей душе, убрал сковавшую сердце ледяную броню истинной Астерио, обнажил меня настоящую.
Новым взглядом, взглядом леди Янитты Эркьяни, я посмотрела на все, что произошло со мной за эти долгие весенние месяцы. А потом обратилась к событиям восьмилетней давности. И…
Вдруг все: кошмарный сон, визит во дворец, разговор с Тианной, завещание, Аурелио и его любовницы – сложилось в единую картину, заставившую меня вскочить с кровати и, запахнувшись в подобранный с пола пеньюар, поспешить в ванную, чтобы поскорее привести себя в порядок.
Витторио Меньяри.
Теперь я была готова задать ему несколько серьезных вопросов.
На ходу застегивая последние пуговки корсета – по моей просьбе гардероб пополнился несколькими платьями, все так же украшенными кристаллами-накопителями, но более простого и удобного кроя, – я зашла в кабинет Доминико и мельком просмотрела бумаги, касавшиеся Витторио. Как я и ожидала, заключенного менталиста держали в одиночном карцере на нижнем этаже старого здания тюрьмы, располагавшейся в нескольких островах к северу от Бьянкини. Именно там восемь лет назад я ожидала суда. Витторио, судя по документам, должен был быть переправлен в Ромилию под конвоем самого верховного обвинителя, но пришлось на время оставить его в Веньятте, поскольку Доминико медлил с отъездом в столицу.
Узнав место назначения, чинторьерро поглядел на меня с удивлением, но не сказал ни слова. Втроем вместе с моим новым охранником мы пересекли город и Большой канал, на удивление спокойный для конца весны. Часовой заметил наш чинторро раньше, чем мы приблизились к острову. Чинторьерро обменялся условными сигналами с дежурным на башне и сообщил, что законники встретят супругу верховного обвинителя у главной пристани и будут готовы оказать всяческое содействие.
Седую голову человека, приближавшегося ко мне по причалу, я узнала сразу же: Бьерри! Сердце взволнованно забилось в предвкушении встречи. Увидев меня, старый законник ускорил шаг. Не дожидаясь, когда охранник покинет чинторро, чтобы помочь мне сойти на берег, Бьерри буквально подхватил меня под руки и поднял на причал. На короткое мгновение старый законник по-отечески прижал меня к себе, но тут же отстранился и отсалютовал, как и полагалось при официальной встрече.
– Леди Эркьяни, – сверкнул он белозубой улыбкой.
– Бьерри, – я оглядела его новенькую форму, – полагаю, тебя можно поздравить с повышением.
Добродушно усмехнувшись, старый законник поправил китель с новыми нашивками.
– Начальник службы безопасности, – не без гордости произнес он. – Знаешь, после взрыва в Бьянкини многое изменилось. Верховный обвинитель устроил полномасштабное расследование, выясняя, как в охраняемую тюрьму был допущен человек с нарушенной магической лицензией на оружие, да еще и находящийся под ментальным воздействием. Были подняты вопросы об оснащении тюрем кристаллами, не созданными руками заключенных. И вот…
Я была искренне рада за старого законника. Он заслужил это. И никто не справился бы лучше.
– Дочка, – привычно начал он, но, бросив быстрый взгляд на расшитое кристаллами платье и брачный браслет, осекся. Я решительно замотала головой, убеждая Бьерри, что в разговоре между нами не нужны пустые формальности. – Зачем ты вернулась? Если ты искала верховного обвинителя, его здесь нет.
Вкратце я изложила суть дела. Старый законник неодобрительно нахмурился:
– Опять ты, дочка… Совсем о себе не думаешь, да?
– Я должна положить этому конец, Бьерри. Семья нуждается в моей помощи.
Законник вздохнул, но спорить не стал.
Рядом с камерой, оборудованной артефактами, приглушающими магию, стояло четыре вооруженных охранника. У каждого было не менее трех амулетов, дополнительно защищавших от ментального воздействия – я узнала знакомые артефакты и ощутила дремлющую в них собственную энергию.
На Витторио были надеты печально известные наручники фиореннской работы. Короткая цепь охватывала его лодыжку, не давая отойти дальше двух шагов от узкой койки. Он сидел, опустив голову и глядя в пол бессмысленным взглядом. Казалось, он задремал, но я была практически уверена, что это всего лишь притворство.
– Я даю вам разрешение на конфиденциальную беседу, леди Эркьяни, – строго глянув на подчиненных, проговорил Бьерри. – Вы можете войти внутрь, но между вами и заключенным всегда должно оставаться не менее двух метров. Никому не разрешено приближаться к нему без дополнительной защиты. В случае чего подайте знак. Мы будем наблюдать через окно.
Я кивнула. Бьерри открыл камеру и посторонился, пропуская меня внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной.
Этот звук привел Витторио в чувство. Он поднял голову и, прищурившись, посмотрел прямо на меня.
– Малышка Астерио. – Его губы растянулись в улыбке. – Лучшая из двоих…
Мне показалось, он ничуть не удивился, что я пришла одна, практически без охраны, положившись лишь на защиту тюремных артефактов. Его улыбка стала шире, довольнее, как будто все происходило точь-в-точь по его плану. Даже здесь, под стражей, Витторио продолжал свою игру.
В тюремной робе и тяжелых наручниках Витторио Меньяри выглядел непривычно. Без дорогих одежд и фамильных артефактов франтоватый лоск скучающего аристократа пропал, но исходящее от него чувство опасности и скрытой угрозы только усилилось. Темная щетина, покрывавшая впалые щеки, сделала его лицо жестче и старше, а глаза заблестели диким безумным огнем. Чуть наклонившись вперед, Витторио скользнул языком по губам.
Когда-то этот нарочитый, похотливый жест вызвал бы у меня неудержимое отвращение. Когда-то, когда я была юной благовоспитанной леди, ставившей приличия превыше всего. Когда-то бесцеремонность и наглость Витторио до дрожи пугали меня. Но не сейчас.
Сейчас я стала другой. Темные подозрения, зародившиеся в душе, не давали покоя, сводили с ума обещанием страшного откровения. Правды, которая грозила разрушить весь мой привычный мир до основания.
– Ты хотел поговорить, – холодно произнесла я. – Говори.
– Я? – Витторио негромко рассмеялся. – С чего ты так решила, малышка? Может, мне просто не хватало женского внимания, а заманить сюда хорошенькую девицу другим путем никак не получалось.
Он протянул руку к изголовью железной койки, и паук, застывший у зарешеченного окна в ожидании жертвы, неторопливо переполз на подставленную ладонь.
– Вот и все мои друзья, – с притворной грустью произнес Витторио. – Паучки да мушки. Правда, в итоге остаются одни паучки. Жизнь, понимаешь. Жестокая, несправедливая… – Недовольно фыркнув, он стряхнул паука прямо мне под ноги. Я не шевельнулась. В глазах Витторио промелькнула тень разочарования. – И вот я один, совсем один, забытый всеми, кто некогда клялся в вечной любви. Покинутый, печальный… Может, ты утешишь меня?
– Не думаю, что ты нуждаешься в утешении.
– Ну тогда я утешу тебя. – Полные губы вновь сложились в улыбку. – Ведь ты за этим сюда пришла, правда же? Я готов вытереть твои слезки, малышка. Помочь тебе…
Он пристально вгляделся в мое лицо, словно пытаясь найти там что-то – тень страха, неуверенность, искру сомнения. Но я не собиралась отступать. Я отчаянно нуждалась в правде, какой бы жуткой она ни была, и кривляния Витторио не вызывали ничего, кроме глухого раздражения.
– Почему бы не помочь следствию? Смягчить свою участь. Разве ты мечтаешь оказаться на костре?
– Следствию, – почти выплюнул Витторио. – А есть ли смысл сотрудничать со следствием? Ведь память этого самого следствия так легко исказить. Коснулся – стер. Коснулся – заменил. Коснулся – внушил старому идиоту верховному обвинителю, что все происходящее перед его глазами лишь оптическая иллюзия. Не вижу смысла говорить с теми, кто слишком слаб, чтобы сохранить разум нетронутым.
– И тем не менее ты хотел поговорить со мной.
– С тобой? Да, с тобой я хотел… поговорить. С тобой приятно разговаривать, Яни, – он прищурился, вглядываясь во что-то, видимое только ему, – теперь уже Эркьяни. Ах…
Витторио ухмыльнулся и замолчал. Я кожей чувствовала внимательный взгляд, которым он прощупывал меня. С каждой секундой кривая улыбка на его лице становилась все шире.
– Неужели малыш Доминико все же добился своего? Разбудил огонь порочной страсти? Вся Веньятта видела, как дивно смотрелся грубый ошейник на твоей нежной шейке. Вся Веньятта мечтала увидеть больше – алые полосы на молочно-белой коже, закушенные от сладкой боли губы, следы любовных укусов вместо приевшихся банальных украшений. А правда ли, что ниареттцы столь же несдержанны, как печально известные вулканы? Только тронешь, и – пуф! – уже взрыв. Какая досада для женщин, верно? Разочаровательно быстро…
Он издевался. Насмехался. Стремился вывести из равновесия.
– А я всегда знал… – мечтательно протянул Витторио. – Даже тогда, когда ты сопротивлялась, упиралась и корчила из себя ледышку. Знал, что нужно лишь чуть-чуть подтолкнуть, счистить шелуху строгого воспитания и неукоснительного следования правилам, и я получу тебя – горячую, развратную. Готов поспорить, ты хороша. До сих пор не отказался бы попробовать.
Глядя мне в глаза, он вновь облизнулся, нарочито дерзко и пошло.
– Малышка, малышка… Тебе бы понравилось, – вздохнул Витторио, мечтательно прикрывая глаза. – Поверь, я знаю толк в наслаждении. А с ментальной магией любовные игры можно возвести в ранг настоящего искусства. Так, что любая сорвет горло жаркими криками… Или просто криками.
Я поморщилась.
– Хочешь сказать, что именно из извращенной любви к искусству ты организовал показной скандал между братом и его беременной любовницей? Ради дешевого драматизма вырезал на груди умирающей девушки жуткую подсказку, призывая вновь запустить ее сердце, чтобы… показать последние воспоминания, да? Ты знал, я смогу. Увижу…
Витторио усмехнулся, жестко и зло.
– Увидишь, да. Вот только ничего ты не увидела, раз так и не сумела докопаться до правды. И кто бы мог подумать, что малышка Астерио так плохо изучила своего возлюбленного жениха, обещанного ей самой судьбой и двумя циничными стариками…
– У меня не так много времени, чтобы выслушивать твои пустые бредни, – оборвала его я. – Ты играл со мной с самого начала, очевидно пытаясь добиться моего внимания. И вот я здесь, слушаю тебя…
Улыбка менталиста померкла.
– Грубая… злая, – притворно надул губы Витторио. – А ведь я так старался. Сколько ушло усилий, чтобы поставить для тебя эту пьесу, столько мучений – истинных творческих мук! И, заметь, ни одной репетиции, никакого права на ошибку. Настоящее искусство. Импровизация! Лучшая во всей Иллирии пьеса… Прекрасная – и трагичная.
Он улыбнулся, глядя куда-то сквозь меня.
– Пьеса… Я бы назвал ее «Песнь о вторых». – Он театрально взмахнул руками, словно распахивая занавес. – Интриги, неожиданные повороты, сорванные маски… О, это было бы настоящее зрелище, достойное лучших театральных подмостков. И ты – главная актриса и единственный зритель. Возлюбленная и преданная, героиня и злодейка. Целая пьеса – для одной тебя. Все для тебя одной: взгляд из-под маски, взмах ресниц… и кровь, что брызнула струей… убийца, падающий ниц. И на коленях я молю: приди ко мне, любовь храня… разрушь, разрушь, убей… меня.
Витторио оживился, в его глазах вспыхнуло настоящее безумие. Казалось, он полностью потерял связь с реальностью, растворившись в выдуманной им же самим пьесе. Он говорил и говорил, пока я жестом не остановила бессвязный поток его слов.
– Ближе к делу – или я ухожу.
Витторио скривился, умолкнув на полуфразе.
– Знаешь, как тяжело быть вторым? – неожиданно серьезно сказал он. – Конечно, не знаешь, откуда тебе… А это тяжело, очень тяжело. Приходится крутиться, изворачиваться, искать способы стать первым. Жениться на наследнице – чем не вариант? Если бы только тогда ты не упиралась так, не надумала себе всяких глупостей, будто я хочу тебя убить…
– О чем ты?
Он посмотрел на меня, пристально, не мигая.
– Ведь ты побежала бы к отцу, правильная девочка Астерио. Рассказала бы, что нехороший Витторио Меньяри заставил тебя предаться с ним порочной страсти. И тебе понравилось… Но увы, теперь ты слишком испорчена для брака с Аурелио Меньяри. Как думаешь, что было бы дальше? Крики, скандал… Но нас бы поженили. И я стал бы хорошим мужем. Не хуже твоего малыша Доминико. И уж точно лучше Аурелио. А знаешь, насколько приятной бывает близость с менталистом, кем-то, кто чувствует твои желания едва ли не лучше, чем ты сама?..
– Теперь ты хочешь поделиться несбывшейся мечтой о нашей прекрасной совместной жизни? – холодно оборвала его я. – Думаешь, я не помню, как… Когда моя магия выплеснулась, я увидела твои мысли, Витторио, саму твою суть. Ты хотел моей смерти.
– Значит, ты понимаешь: я тоже жертва. – Витторио невесело усмехнулся и покачал головой. – Раз ты решилась прийти ко мне, малышка, значит, давно догадалась обо всем сама. Ты все знаешь, мешает только твоя слепая любовь. – Он протянул ко мне руки ладонями вперед. – Но я помогу.
Я указала взглядом на его наручники, но Витторио лишь насмешливо фыркнул, дернув плечом.
– Ты прекрасно знаешь, что ничего не блокирует возможность чувствовать. Для ментальной магии нет преград. Она течет, как вода, просачивается в любые щели. Вот ты… ты чувствуешь меня сейчас. Думаешь, я монстр. – Я не ответила. – Тварь… Именно из-за таких, как я, все ненавидят и боятся менталистов. Ты тоже боишься меня, малышка? Чувствую, что нет. Что ж…
Он вновь потянулся ко мне, подавшись настолько близко, насколько позволяла длина цепи. За дверью послышались взволнованные голоса, заскрежетал замок, но я, не оборачиваясь, подняла руку, призывая их остановиться. Все стихло.
– Наверное, ты задаешься вопросом, чего я хочу? – спросил Витторио. – Я хочу… всего лишь занять твое место… не в постели малыша Доминико, разумеется. Я хочу стать судебным менталистом. Ты знаешь, я могу.
– Зачем?
Витторио пожал плечами.
– Это право на жизнь. Любой заслуживает искупления, разве не так? И я… особенно я. – Я не удержалась от скептического хмыканья. – Не веришь. Что ж, вот второе условие, оно совершенно иное: я хочу, чтобы ты добилась пересмотра законов в отношении таких, как мы. Сделала так, чтобы нас не уничтожали за один только факт существования. Ментальная магия – это не приговор, это то, что дается нам при рождении. Мы не выбираем ее… и становимся монстрами лишь потому, что сама жизнь вынуждает нас. А текущее положение дел в королевстве всецело способствует этому.
Он был прав. Я не могла этого отрицать. И пусть я не была уверена, что стоит доверять создание ментальных артефактов душевнобольному, но это… это требование звучало на удивление разумно и взвешенно. Слишком разумно для безумца.
– Пообещай, малышка. Пообещай, что выполнишь мои условия, я знаю, для тебя эти слова не пустой звук. И взамен я помогу тебе. Ты знаешь правду, но только монстр может убрать туман, закрывающий ее. Только монстр может убить слепую любовь. Ты же знаешь…
Был лишь один способ выяснить. Единственный шанс узнать, действительно ли Витторио был сумасшедшим или только притворялся. Выяснить правду – обо всем…
Медленно, не привлекая внимания следивших за нами законников, я сняла перчатки – одну, затем другую. И прежде, чем меня успели остановить, шагнула вперед и коснулась протянутых ладоней.

* * *

Все изменилось. Откровения Витторио будто сорвали все маски, обнажив уродливую неприглядную правду. Я больше не могла отвернуться, закрыть глаза, вернуться к счастливому неведению. Туман рассеялся, и вместо привычной загадочной Веньятты, которую я любила всем сердцем, передо мной вырастал из мутно-серых волн громадный и мрачный портовый город, полный нищеты и грязи за облупившимся ярким фасадом.
Теперь я отчетливо различала трещины, сколы и темные пятна на белоснежной башне неподалеку от своего нового дома. Стонали под ветром покосившиеся корабельные мачты, слышалась примитивная ругань грузчиков и грубые окрики матросов. Помои из окон сливались прямиком в каналы, оседая на дне мутным илом. Грязь текла по выбоинам мостовых. Серые лица людей искажали гнев, тоска, брезгливость, скука, и их темные мысли, невольно считываемые мной, эхом отзывались в душе, поднимая волну глухого раздражения.
Мой привычный мир, полный красоты и счастья, рухнул.
Еще недавно мне так хотелось верить, что будущее, которое так безжалостно отняли у меня в тюрьме, вновь засияло на горизонте. В прохладных покоях ромилийских дворцов или среди виноградников, растущих у подножия вулканов…
До разговора с Витторио я была уверена, что все возможно. Маленький рывок – и все разрешится. Справедливость восторжествует, настоящие убийцы окажутся в тюрьме. Теперь же…
Теперь я не была уверена, что справлюсь. Что хоть кто-то способен справиться с менталистом такой силы, долгие годы копившим внутри зависть и злобу. Витторио считал, что крохотный шанс все же был. Я – нет.

* * *

Черный кот, так и не получивший имени, потерся о мои ноги, стоило мне переступить порог дома. Я наклонилась, пальцами зарываясь в теплую, мягкую шерсть.
Доминико был в ярости. Я чувствовала его в гостиной – темный шторм, замерший в ожидании. Он имел право – я отрешенно понимала это, но…
К тревоге, вспыхнувшей в его глазах, когда он увидел меня, я не была готова. И к жгучему уколу стыда, всколыхнувшегося внутри, как только я осознала, как мой поступок, должно быть, повлиял на человека, которому я была как минимум дорога.
Если не больше…
– Я была у Витторио.
– Я знаю. – Его голос звучал глухо и ровно.
– Это было необходимо. Витторио… ты же понимаешь, он бы не стал разговаривать с кем-то другим.
– Понимаю. – Его руки сжались в кулаки. – Тебе необходимо было… рисковать собой. Ради семьи, ради Веньятты, ради людей, которые важны для тебя. Я понимаю, Яни.
Он протянул руку, чтобы погладить кота, которого я бессознательно прижимала к себе, и на мгновение меня оглушило силой чувств, которые он сдерживал внутри. Тревога, страх, отчаяние… Он снова оказался на грани того, чтобы лишиться меня, и это практически разодрало его изнутри. Невыносимо, невыносимо…
Лучше бы он кричал.
– Доминико, – мой голос дрогнул, – прости меня.
Я потянулась к его лицу, очертила контур подбородка, плотно сжатых губ.
– Пожалуйста, прости меня. Я не должна была поступать… так. Не должна была рисковать, не подумав, как это может отразиться на тебе. Но я не могла остаться в стороне, понимая, что пострадают невинные. Я…
Он молчал долго, бесконечно долго. Потом уголки его губ дрогнули, приподнимаясь.
– Моя бесстрашная Яни, – усмехнулся он. – Такая же своевольная и упрямая, как истинная уроженка Ниаретта.
Доминико потянул меня на диван. Темная энергия обняла меня, волной пробежав по коже.
– В тебе больше южного огня, чем ты думаешь. – Его глаза вспыхнули лукавством, когда я обняла его за плечи, устраиваясь поудобнее. – Знаешь, когда я был маленький, на востоке Ниаретта случилось сильное извержение. Разумеется, внезапно, как и все катастрофы, и несколько городков, расположенных у подножия вулкана, могли серьезно пострадать. На их счастье, лорд и леди Эркьяни гостили в то время неподалеку в одном из поместий. Отец пытался отговорить маму от того, чтобы вместе идти останавливать стихию, но разве настоящих ниареттских женщин можно переупрямить? – Он фыркнул, и я, видя его улыбку, против воли улыбнулась в ответ. – Они отправились к вулкану и вместе с другими магами успели уберечь поля и людей, направив поток лавы в море. Мама выложилась не меньше, а то и куда больше других. Растратила почти всю свою силу. Тогда отец сделал ей такое же платье.
Он провел подушечкой пальца по лифу, и вплетенные в кружева кристаллы замерцали ярче, наполняясь силой. Горячая ладонь очертила изгиб талии, легла на спину. Платье искрилось, и в потемневших глазах Доминико я видела тот же яркий, живой отблеск темного пламени. Никто и никогда не смотрел на меня так – жадно, голодно, откровенно и до бесконечности уязвимо, словно предлагая мне себя – целиком, полностью, до последней капли крови, последнего вдоха.
– А еще она была беременна. Мной.
И я вдруг осознала с бесконечным отчаянием и ужасом, что, если завтра во время бала случится непоправимое, я больше никогда не увижу этот взгляд. Не почувствую, как от прикосновений Доминико разгорается внутри неукротимый жар, не испытаю, каково это – делить одну на двоих страсть. Пусть мир вокруг меня рушился, но сейчас я могла думать лишь о мужчине, сжимавшем меня в объятиях.
Желание переполнило меня до краев, и я всем телом потянулась к Доминико, выдыхая уже в его губы, потому что просто не могла позволить себе потерять все, так и не изведав хотя бы капли настоящего счастья.
Доминико, верно, не ожидал такого порыва. Я почти опрокинула супруга на диван, прижалась к его груди в отчаянной жажде почувствовать его всего. Платье мешало, мешал камзол, платок, жесткий воротничок рубашки, но отстраниться сейчас, когда я так остро осознавала, как мало осталось на мою долю этих сладких минут близости, было выше моих сил.
Его пальцы коснулись верхнего крючка корсета, замерли.
– Яни…
Я не могла оторвать взгляда от его лица.
– Я хочу… – Голос охрип. – Хочу стать твоей… Нико. Здесь. Сейчас. Я…
Слов не хватало. Слова тонули, захлебывались рвущимися наружу чувствами. Я нуждалась в нем, нуждалась так сильно и отчаянно, как никогда в жизни, как никогда прежде. И эта нужда, эта жажда плавили ледяной кокон, в котором прятались мои чувства – настоящие, живые, искренние.
Я хотела принадлежать ему. Хотела покориться и быть покоренной.
– Нико…
Я не могла сказать… но могла показать, отчаянно потянувшись к его руке, почти до боли переплетя наши обнаженные пальцы и распахнув свой разум ему навстречу.
– Яни…
Почти сразу горячие губы накрыли мои. Не отрываясь от Доминико, я потянулась к узлу шейного платка, пробежалась ловкими пальцами по пуговкам камзола. Выдернув из штанов его рубашку, жадно скользнула обнаженными пальцами по плоскому твердому животу. Доминико рвано выдохнул, уткнувшись мне в плечо.
– Яни, подожди… Яни, любимая, пожалуйста, – шептал он, пока я, повинуясь своим желаниям, целовала его шею, грудь, спускаясь все ниже и ниже. – Яни, ты…
– Ты мне нужен, Нико. Мне очень, очень, очень нужен ты.
И он сдался. Обхватил меня, перевернулся – и вот уже я оказалась прижата к дивану телом Доминико.
– Освободи меня.
Тугая шнуровка поддавалась неохотно и медленно, словно подстегивая замерший внутри меня озорной огонь: ну, дерни, разорви. Я нетерпеливо ерзала, не в силах спокойно ждать, пока пальцы Доминико освободят меня от одежды. Тянулась к нему, жадно ловя его губы. Стонала. Шептала:
– Нико, Нико, Нико…
Кажется, никогда прежде я не произносила его имя столько раз – по одному на каждое мучительное мгновение ожидания, наполненное предвкушением и острой жаждой.
Корсет наконец поддался, открывая грудь, и ловкие пальцы тут же накрыли ее, коснулись соска, срывая новый стон. Ласкали, сжимали, поглаживали в самых правильных местах, словно зная, куда и как именно надо было прикоснуться, чтобы разжечь во мне огонь и ни на секунду не давать угаснуть яркому пламени. Я сбивчиво шептала его имя, выгибалась под горячими ладонями, скользящими по обнаженной коже – и когда только он успел снять с меня сорочку? – страстно желая стать ближе, еще ближе.
– Еще, еще, да, да…
Он замер на мгновение, рассматривая меня. Раскрытую, уязвимую… его.
Страсть и нежность смешивались в его взгляде, ощутимые каждой клеточкой моего жаждущего тела.
– Пожалуйста, – шепнула я, толкаясь бедрами ему навстречу. – Пожалуйста, Нико.
– Боюсь… сделать тебе больно…
– Не бойся. Я хочу этого, Нико. Хочу тебя.
Желто-карие глаза сверкнули настоящим, неподдельным счастьем. Доминико приник к моим губам, жарко, сладко и головокружительно страстно. Увлеченная поцелуем, я едва ощутила, как легли на бедра горячие ладони, притянули ближе. Темная энергия обвилась вокруг, готовая приглушить боль, пройтись по телу ласковой волной, усиливая приятные ощущения.
Доминико сдерживался, но в этом не было нужды. Мое тело давно готово было принять его. Я жаждала этого всем своим существом. Готова была стереть последнюю преграду между нами.
Он вошел в меня плавно, мягко, почти не встретив сопротивления. И это было больно – чуть-чуть, капельку. Крошечная плата за бесконечно приятное чувство слияния, единства. За возможность чувствовать его продолжением себя, за возможность быть частью единого целого. За кожу к коже, энергию к энергии, за ускоренное сердцебиение и рваное дыхание в унисон. За чувства – разделенные с такой полнотой, о которой я, менталист, раньше могла только мечтать. Мы были обнажены друг перед другом сильнее и глубже, чем при любом ментальном контакте. Ничего не осталось. Я была его, а он – моим. Целиком. Полностью.
То, что происходило сейчас, было… невероятным. Магическая совместимость – глупый пережиток прошлого, как принято было считать на севере, – превращала каждое мгновение близости в бурлящий водоворот из усиливающихся с каждым толчком ощущений. Мы двигались в едином ритме. Я чувствовала Нико – каждое его движение, его твердость, силу. Он был почти на пределе, и осознание этого подтолкнуло меня к собственной разрядке.
– Нико, – простонала я, впиваясь пальцами в его спину, обхватывая ногами, впуская его в себя. – Ох…
И – словно энергетический всплеск – ярко и потрясающе сильно…
– Яни, – выдохнул он, взрываясь внутри меня.
Мы прижались друг к другу, тяжело дыша.
Ошеломленные. Счастливые. Любимые и любящие.
И магия – черный шторм, серебристое облако – переплелась вокруг нас в тонкое кружево паутины, невесомое, но удивительно прочное, связывая нас двоих воедино. Навечно.
Сколько бы мгновений нам ни осталось.

* * *

Я лежала на Нико, чувствуя, как мерно вздымается и опадает его грудь. Его пальцы лениво перебирали мои волосы. Он улыбался, легко и умиротворенно. В глубине желто-карих глаз плясали хитрые искорки.
– Я всегда знал, что внутри тебя полыхает истинный ниареттский огонь, – прошептал он, прихватывая губами мочку моего уха. – Но даже и представить не мог, что такой вулкан страсти будет не под силу остановить даже мне.
– Слышали бы тебя мои наставники, – хихикнула я, удивляясь собственной прямоте. – Они пришли бы в неподдельный ужас от подобного непотребства. Средь бела дня без предварительной договоренности…
Доминико обнял меня, крепко прижимая к своей груди.
– А что, северные обычаи предполагают, что муж должен посещать спальню супруги исключительно в темное время суток, обязательно испросив ее согласия на визит? И – дай угадаю – не чаще двух раз в месяц в удачные для зачатия наследника дни?
– Конечно, – охотно подтвердила я. – И не забудь: просить нужно очень, очень вежливо и очень убедительно, чтобы у нее не нашлось повода отказать.
– Вот так? – Он потянулся ко мне, но я со смешком отстранилась, уворачиваясь от его поцелуев. – Поверь, я умею быть убедительным.
Он положил ладонь на мой затылок, и я сдалась, выдыхая в его горячие губы. Мне было легко и свободно, как никогда прежде. И сердце сжималось от щемящей нежности – так хорошо было лежать в объятиях Доминико, целовать его и говорить милые глупости, словно впереди у нас были годы и годы.
Вглядываясь в его расслабленное лицо, я старалась сохранить в памяти каждую черточку. Что бы ни случилось завтра, я хотела запомнить Нико таким, каким видела его сейчас. Красивым, притягательным. Моим.
Он посмотрел на меня. Завел за ухо выбившуюся светлую прядь.
– У тебя такое лицо, будто ты смотришь на умирающего. – Уголки его губ приподнялись в насмешливой улыбке, но взгляд в один миг стал серьезным, взволнованным. – Что случилось? Что ты узнала от Меньяри?
Прикрыв глаза, я вздохнула. Возвращаться к реальности не хотелось, но она уже ждала меня здесь, за пределами кольца рук Доминико. Я и так получила от судьбы взаймы это краткое мгновение ничем не замутненного счастья.
– Все куда хуже, чем мы думали. Даже если все пойдет удачно, у нас не так много шансов поймать убийцу. Речь идет о менталисте, сильном менталисте, который неоднократно подчинял себе законников, лордов, других менталистов. И я… я прекрасно представляю себе его силу. Достаточно одного прикосновения, и… – Я замолчала. Горло внезапно свело спазмом. Дрожащими пальцами я прикоснулась к его лицу, обвела контур скул и подбородка. Он чуть повернул голову и прикоснулся губами к моей ладони. – Нельзя защититься от ментального воздействия подобной силы, и никакие медальоны здесь не сработают. Убийца просто сотрет тебя. Его ненависть ко мне не имеет предела – он жаждет отнять все, что мне дорого… Одно прикосновение, и ты все забудешь, Нико. Меня, это все…
Я беспомощно уткнулась в его плечо, едва сдерживая слезы. В душе вновь всколыхнулась утихшая было боль, но Доминико не позволил мне поддаться отчаянию. Мягко отстранившись, он поймал мой взгляд. Отчего-то супруг казался совершенно спокойным, уверенным.
– Пожалуй, самое время тебе кое в чем признаться. Я и так с этим излишне затянул. Во-первых, – он привлек меня ближе и поцеловал так, что по телу прокатилась новая волна жара, – я люблю тебя, Яни. А во-вторых, тебе, наверное, интересно, что же на самом деле стало решающим доказательством против Витторио Меньяри, как мне удалось спровоцировать его на нападение и избежать непоправимого. Это…
И он рассказал мне свой главный секрет.

* * *

Узконосые лодочки одна за другой скользили по воде. Покачиваясь на волнах, они неторопливо плыли вперед под полукружьями мостов, с которых свешивались вниз, точно занавес, разноцветные гирлянды, мимо заросших плющом стен и ниш с причудливыми цветами в высоких кадках. На концах тороннов горели путеводными огоньками крохотные магические светильники.
Гости собирались на представление.
От причала, увитого цветами и лентами, вела мощеная дорожка, освещенная расставленными по обеим сторонам горящими факелами. По случаю торжества сад украсили крохотными огоньками, и казалось, будто сотни светлячков опустились на траву, деревья и цветы. Мягкий сиреневый закат скрадывал резкие тени и приглушал краски, придавая всему вокруг мистический флер. Люди-тени медленно двигались по саду, словно исполняя роль в неведомой пьесе.
Дарианна в детстве очень любила театр.
Чета Меньяри встречала гостей у входа во дворец. Дарианна как хозяйка бала стояла чуть впереди, расточая обаятельные улыбки. Аурелио держался за ее спиной. Вопреки традициям, наряды супругов не были парными. Леди Меньяри была одета в цвета рода Астерио, блистая фамильным бело-золотым платьем с кристаллами-накопителями, лорд же отдал предпочтение изумрудного цвета камзолу с серебряной вышивкой.
Кукловод и его послушная марионетка.
Меня не покидало ощущение нереальности происходящего. В негромких разговорах, заученных улыбках и церемонных поклонах чувствовалась наигранность и фальшь. Казалось, что сейчас, в день летнего бала, единственного праздника, когда людям не было нужды прятать своих лиц, они еще сильнее стремились к обману, скрывая истину за непроницаемыми масками лживых улыбок.
В голове мелькнула отстраненная мысль, что Витторио Меньяри, пожалуй, оценил бы этот фарс по достоинству.
При виде нас Дарианна оживилась и помахала рукой.
– Яни! Доминико! Как я рада, что вы оба здесь. Мы уж было начали волноваться…
– Служба обязывает.
Верховный обвинитель коротко поклонился и, не тратя времени на бессмысленные расшаркивания, оставил нас. Дарианна повернулась ко мне.
– Доминико ужасный сухарь, ты не находишь? Бросить молодую жену одну на балу… – Она скорчила обиженную гримаску, но в следующую секунду улыбка вновь вернулась на ее губы. – Одним словом, южане. Дикий народ. Но не волнуйся, сестренка, я не дам тебе заскучать.
Аурелио за ее спиной многообещающе улыбнулся:
– Конечно.
В саду я некоторое время провела среди гостей, отвечая на приветствия знакомых лордов и выслушивая пустые уверения в их безмерном почтении и уважении к молодой супруге верховного обвинителя. Приглашения на званые обеды, конные прогулки и загородные пикники сыпались одно за другим, и оставалось лишь удивляться, как быстро забылись и цепи, и черное платье заключенной.
Все это притворство вызывало глухую неприязнь и головную боль.
Доминико нигде не было видно.
– Янитта…
Я обернулась и поймала пристальный, тяжелый взгляд Аурелио. Лорд Меньяри стоял у живой изгороди лабиринта, сложив руки на груди. Увидев, что я заметила его и остановилась, он вздрогнул, словно очнувшись, и шагнул ближе. Вздохнул, будто набираясь решимости начать разговор, протянул ко мне руку. К счастью, в этот момент кто-то отвлек его, и он на секунду потерял меня из виду. Я быстро отступила в сторону, скрывшись за широкими спинами оживленно беседовавших гостей.
Он не последовал за мной.
Я выдохнула.
И тут мое внимание привлек заливистый женский смех, раздававшийся из глубины подсвеченного магическими огоньками лабиринта. Этот смех, нарочито звонкий и громкий, я не перепутала бы ни с каким другим. Стараясь издавать как можно меньше шума, я подошла ближе.
Мне раньше думалось, что подобные истории уместны лишь в дурных площадных драмах, разыгрываемых бродячими артистами для невзыскательных горожан: сестра пристает к чужому мужу. Я смеялась над ними, ни секунды не веря неубедительной игре. Но я и подумать не могла, что оказаться героем дешевой пьесы будет так неожиданно неприятно. Представление разворачивалось перед моими глазами во всей его неприглядной красе, и усомниться в реальности происходящего было попросту невозможно.
Леди Меньяри кокетливо смеялась, склонив голову набок, словно только что услышала какую-то особенно удачную шутку. Ее тонкие пальчики поглаживали Доминико по щеке. Она стояла так неприлично близко, что мне казалось, еще немного – и она прижмется к Доминико губами. И самым неприятным было то, что ему, похоже, нравилось. Он не пытался отстраниться, не отталкивал ее руки.
К своему удивлению, я ощутила острый укол ревности. Видеть Дарианну, столь неприкрыто заигрывавшую с моим мужем, оказалось невероятно больно. И я отвернулась, смаргивая слезы, отступила, поспешив уйти.
В саду царило оживление. Словно повинуясь неслышному сигналу, гости постепенно стягивались во дворец. Я влилась в разноцветный поток из парчи, шелка и кружев. Представление почти началось, пора было занимать места.
Двери янтарного зала распахнулись.
Тысячи свечей сверкали яркими бликами на позолоченных завитках лепных узоров, тяжелых рамах и панелях из чистейшего янтаря. Свет, отраженный десятками зеркал, наполнял бальный зал живым огнем. Гости, ступавшие внутрь, словно оказывались в центре пламени, и оно подхватывало их, подчиняло своему вечному движению. Сверкали глаза, наливались румянцем щеки, шелка и перья колыхались в затейливом танце.
Я стояла чуть в стороне, не желая участвовать в представлении, но стараясь не упустить ни единой детали. Почти все актеры уже вышли на сцену, и где-то глубоко внутри я чувствовала тревожное приближение основного действа.
Легкая музыка смолкла, обрывая шепотки гостей. На пороге зала появилась чета Меньяри, Аурелио и Дарианна. Аурелио, в отсутствие лорда Бальдасарре Астерио взявший на себя роль хозяина торжества, объявил начало ромильеза. Мужчины и женщины засуетились, отставляя бокалы с напитками, и заняли места в центре зала друг напротив друга – танец был обязательным для всех пар, присутствующих в зале. Лорд Меньяри хлопнул в ладоши, и невидимый дирижер на галерее дал сигнал музыкантам. Зазвучала музыка, величественная и торжественная.
Первым вперед вышел Аурелио рука об руку с Дарианной. Остальные гости выстроились в ряд вслед за ними. Пары двинулись по залу, постепенно образовывая круг. Новые и новые лорды и леди присоединялись к танцующим, и вскоре в зале не осталось почти никого, кто не был бы вовлечен в ромильез.
– Могу ли я пригласить миледи на танец?
Полузнакомый лорд, на вид не старше меня, застыл напротив в ожидании моего ответа. Любезно улыбнувшись, я вложила свои пальцы в протянутую ладонь. Молодой лорд просиял и резво увлек меня в круг.
Я не танцевала уже восемь лет, но, оказалось, тело прекрасно помнило заученные с детства движения. Поворот, поклон, проход, новый поворот. Я позволила партнеру вести, кивала в ответ на его ничего не значащие вопросы, поворачивалась и приседала в реверансе, словно марионетка, подцепленная на невидимые ниточки.
Музыка зазвучала задорнее и быстрее – приближался второй тур танца. Пары взялись за руки, качнулись вперед.
Я повернулась к своему партнеру:
– Не правда ли, прием просто великолепен, милорд?
Молодой лорд чуть наклонился ко мне:
– Истинно так, миледи.
– Прекрасный вечер. – Я несильно сжала его руку. – Я думаю, он стоит того, чтобы запомнить его. Весь. В мельчайших деталях.
Он кивнул, завороженно глядя на меня.
Контакт рук разорвался. Лорд положил ладонь мне на талию, увлекая за собой. Поворот, поклон, поворот. Шуршание длинных юбок по начищенному до блеска паркету. Янтарные стены полыхнули отраженным огнем в такт музыке, танцующие вновь подались ближе друг к другу. Мужчина из соседней с нами пары протянул мне руку. Молодой лорд сжал мою вторую ладонь, замыкая круг.
– Музыка, застынь, – раздался холодный приказ.
Оглушительно хлопнули, запираясь на магический засов, двери.
Мелодия оборвалась на полутакте настолько внезапно, что показалось, будто бы я в один момент лишилась слуха. Люди замерли в странных, нелепых позах, точно сломанные куклы. Свечи бросали на их неподвижные лица янтарно-желтые отблески. Казалось, весь зал навеки застыл в огромной капле смолы.
В наступившей тишине медленно затихало эхо негромкого щелчка.
Кончики пальцев, зажатые в руках соседей по танцу, неприятно покалывало. Я чувствовала движение ментальной магии. Рука к руке, кожа к коже, неслышный приказ передался от одного человека к другому, в одно мгновение охватив всех танцующих. Всех, кроме меня.
Я медленно подняла взгляд. Аурелио Меньяри стоял напротив, держа за руку Дарианну и леди Ареццо. Он почти не двигался, подобно остальным, но трепет ресниц и раздувавшиеся крылья носа выдавали обман. Ментальный приказ не затронул его, равно как и меня.
И я знала: менталист ощутил это.
Наши взгляды встретились. Аурелио смотрел чуть прищурившись, с явственно плещущимся в глазах презрением – знакомым презрением. Губы его растянулись в улыбке, столь похожей на привычно кривую гримасу его брата.
– Яни, Яни, – Аурелио покачал головой, – ты могла бы притвориться, что замерла вместе со всеми. Могла хотя бы попытаться спастись… Но ты всегда была слишком честна для этого.
– Я менталист, и все присутствующие это знают.
Стараясь не привлекать внимания, я потянулась к разуму застывшего напротив менталиста через цепочку переплетенных рук, но потерпела неудачу. Мысленные щиты опустились, пряча от меня чужое сознание за непроницаемым заслоном. Между нами было слишком много людей, чтобы я могла установить прочную связь.
– Это лишнее. – Аурелио брезгливо поморщился. – Я и так могу почувствовать тебя. Что, в это трудно поверить? Разочарована до боли?
– Да.
Он фыркнул.
– А могла бы принять, что убийцей оказался безумный бедняжка Витторио, и перестать копаться в этом деле. Успокоиться. Успокоить своего ниареттского пса. Но для тебя этого было недостаточно, не так ли?
– Власть – вот что тебе нужно, верно? – произнесла я. – Веньятта, Ромилия. Я была лишь помехой. Наследницей, не заслуживающей своего наследства.
– Да. И ты все еще мешаешь. Как тебе бал, Яни? Танцы, музыка, закуски? Дорогое платье? Глоток прежней жизни. Напоследок.
Я высвободилась из хватки своих соседей и сделала осторожный шаг вперед. Менталист будто не заметил этого – или, быть может, сам позволил мне покинуть круг. Я оказалась в кольце неподвижных людей. Их застывшие остекленевшие глаза, казалось, неотрывно следили за мной, отчего по спине пробежал неприятный холодок. Взгляд почти против воли метнулся в сторону закрытых дверей.
Светлые глаза проследили за моим движением.
– Ищешь своего пса? Он не придет. Никто не придет. Здесь только мы, Яни.
Я вновь обернулась к менталисту, чувствуя внутри лишь грусть и сожаление.
– А ведь когда-то мне казалось, что я любила тебя…
Аурелио зашелся болезненным нервным смехом с нотками странной, почти неуместной горечи.
– Многим это кажется. Они видят во мне нечто особенное, тянутся ближе. И неизбежно разочаровываются, не находя того, что искали.
– Но ведь когда-то у нас было столько общего! – Словно в отчаянном порыве, я подалась к нему, сокращая расстояние между нами на несколько шагов. – Мы выросли вместе. Мы были… – Не сводя с менталиста взволнованного взгляда, я сделала еще шаг. – А помнишь, как мы вместе сбежали из дворца перед помолвкой? Ума не приложу, как тебе удалось раздобыть ключ от того заброшенного дома. Там на самом верху была терраса с кадками апельсиновых деревьев. От них исходил такой аромат… Мы устроили на крыше пикник. Расстелили пестрое покрывало, достали взятую с кухни корзинку с вином и фруктами. Смотрели на звезды и слушали музыку – в ресторанчике напротив играл скрипач. А помнишь, как ты впервые коснулся моих губ? Какими сладкими были твои поцелуи… Помнишь, Аурелио?
– Это ничего не меняет, Яни, – раздраженно произнесли его губы. – Это никогда не имело значения. Я спланировал тот вечер нарочно лишь для того, чтобы крепче привязать тебя к себе. Ночь, скрипка, поцелуи, ты – все это мне было глубоко безразлично.
– Но ведь ты говорил, что любишь меня!
– Я лгал. Мне всегда было плевать на тебя.
Его слова не остановили меня. Я упрямо продолжала идти вперед. Шаг. Еще шаг.
Менталист наблюдал за мной с презрительным равнодушием.
Нас разделяло всего несколько метров, когда я словно бы пересекла невидимую черту. Темные брови Аурелио сошлись на переносице. Я кожей ощутила исходящую от менталиста угрозу.
– Замри. – В словах зазвенела сталь. – Не двигайся. Иначе я…
Он приподнял руку, показывая их с Дарианной переплетенные пальцы. В глазах леди Меньяри плескался настоящий ужас. Я замерла.
Аурелио отпустил руку леди Ареццо и потянулся к поясу. Сняв тонкий стилет, он швырнул его к моим ногам:
– Возьми нож, Янитта. Покончим с этим.
Я покачала головой:
– Нет.
Светлые глаза опасно сузились. Аурелио дернул Дарианну вперед.
– Тебе повторить? Посмотри, кого я держу за руку. Ты должна знать, на что способен менталист при таком близком контакте. Смотри, Яни, смотри, кто сейчас рядом со мной.
– Мужчина, который разочаровал нас обеих. Не так ли, Дари?
На лице Аурелио явственно проступило изумление.
– Что за бред ты несешь?
– Того вечера, о котором я только что вспоминала, не существовало. Я придумала его – для сестры, любившей романтику и пылкую страсть, о которой ставят пьесы и пишут книги. Придумала – от начала и до конца. Аурелио не мог его вспомнить. Так что хватит маскарада, Дари.
Тишина. Но я и не ожидала ответной реакции.
– Витторио рассказал, как тяжело быть вторым в роду. Как отчаянно хочется стать первым, настолько, что средства становятся не важны, если цель так желанна. Витторио показал – это ты исказила его желания на том самом балу. Да, он хотел напасть на меня, подчинить, изнасиловать… Но он не хотел убивать. Ты тонко вплела эту мысль в его планы, в его разум. Витторио и сам не до конца понимал, что делает… Ты подтолкнула его к убийству. И потом после… Девушки Аурелио. Девушки, мешавшие тебе. Он и сам, наверное, начал мешать тебе, да?
Глаза Дарианны яростно сверкнули. Сбросив образ застывшей от ужаса безвольной жертвы, она резко выдернула пальцы из руки Аурелио, словно одно только прикосновение к супругу вызывало у нее омерзение.
– Он оказался бесхребетным ничтожеством, – зло выплюнула она. – Жалким неудачником, нелепым алкоголиком…
Лишившись контакта с менталистом, Аурелио послушно замер без движения, как и остальные марионетки Дарианны. Брошенный, непоправимо сломанный. Глядя в его пустые глаза, я ощутила укол жалости. Да, у Аурелио было множество недостатков, но он не заслужил такой участи.
– Он оказался человеком, которому ментальная магия повредила разум. – Я посмотрела в холодные глаза леди Меньяри. – Ты разрушила его и лишила жизни три десятка девушек. Тридцать человек погибли от твоей руки.
Она равнодушно повела плечиком.
– Не от моей. От руки Витторио Меньяри. Разве это не было доказано следствием?
– В чем они провинились перед тобой? Только в том, что были любовницами Аурелио и могли родить ему долгожданного наследника? Или было что-то еще? Когда все это началось, Дари? Когда ты решила, что Аурелио нужен тебе любой ценой? Восемь лет назад? Шесть?
Ее лицо исказилось от ярости, и я поняла, что попала в точку.
– Вот оно, Дари, так? Вот когда власть над Ромилией чуть не ускользнула от тебя. Ведь Аурелио действительно любил ту девушку. Ты узнала, что наследник Меньяри тайно прибыл в Веньятту и даже собирается жениться, а Витторио, которого ты несколько лет так удачно дергала за ниточки, оказался слишком далеко. И потому, чтобы не упустить желанную возможность выйти замуж за наследника Меньяри, тебе пришлось действовать самостоятельно. Найти охранника, вложить ему в голову ментальный приказ, сломать магическую печать, не позволявшую нападать на членов семьи нанимателя. Столько усилий. Скажи, оно того стоило?
Она не ответила. На несколько секунд я задумалась, вспоминая три последних дела, которые мы с Доминико рассматривали в нашу первую брачную ночь… Артефакторские способности Дарианны были достаточно слабыми, а резерв – незначительным, и я едва ли могла представить, чтобы ей удалось перенастроить энергетическое оружие…
– Ну конечно. Артефакт, замыкающий и размыкающий магические печати, принадлежащий роду Астерио. Вероятно, мне стоит предложить господам дознавателям обыскать сейф Пьетро. Скажи, они найдут замыкающий перстень на месте или он тоже окажется пропавшим, как и завещание отца?
– Тиа! – плаксиво взвизгнула Дарианна. – Так эта жаба сразу побежала жаловаться, как только ты выскочила замуж за верховного обвинителя? Небось плакала и клялась, что ее оклеветали. Да она спит и видит, как бы поскорее свести нашего дорогого папочку в могилу и заполучить власть для себя и своих жабенышей. Кому ты веришь, Яни? Она ведь чуть не обокрала нас!
Дарианна надула губы и нарочито громко всхлипнула, словно обиженный ребенок. Разговоры о мачехе всегда были для нее больной темой. Но на этот раз я осталась глуха к ее показной истерике. Слишком долго я пыталась понять, убедить, объяснить. Слишком поздно поняла, что в этом не было никакого смысла.
– Она ко всем пристает с этим завещанием, но ведь бумаг никогда никто не видел, – уже спокойнее добавила Дарианна. – Откуда господам законникам знать, что она не выдумала все назло мне? У этой жабы нет доказательств.
– Зато они есть у младшего дознавателя Стефано Пацци.
– Кто это? – Равнодушие в голосе Дарианны отозвалось в груди болезненным спазмом.
– Его хорошо помнит Пьетро. Три года назад Стефано крутился во дворце, расследуя убийства, произошедшие в Веньятте накануне твоей свадьбы. Он был одержим этим делом так же, как одержим тобой. Стефано не сумел совладать со своими чувствами, не сумел устоять против твоих призывных взглядов, манящих улыбок и лживых обещаний. Достаточно было одного прикосновения.
Я вспомнила рисунки младшего дознавателя, и сердце сжалось от грусти. Что-то подсказывало мне, что речь шла о чем-то куда более интимном, чем простые касания. Но вряд ли для Дарианны жизнь, смерть и чувства влюбленного в нее Стефано Пацци значили хоть что-то. Еще одна жертва… безымянная для нее жертва.
– Стефано удалось вычислить менталиста-убийцу, и этим он обрек себя на смерть. Но он оставил достаточно подсказок: рисунков, записей, документов, однозначно указывавших на факт ментального воздействия и на того, кто его совершил. На тебя, Дари. Ошибиться тут невозможно. И Витторио подтвердил это.
Я и Дарианна замерли друг напротив друга. Несколько сотен глаз лордов и леди неподвижно смотрели в пустоту, но казалось, будто все взгляды были устремлены на нас. Напряжение почти физически ощущалось в воздухе.
Леди Меньяри презрительно фыркнула.
– Все, что ты выкопала, тебе не поможет. Думаешь, я совершенная дура? Думаешь, не заметила, что ты заставила своего бесполезного муженька поверить в твои бредовые выдумки? Но сейчас, – она ухмыльнулась, – Доминико безопасен. Я знаю, ты видела нас. Я чувствовала, что ты видишь нас. Как чувствую тебя сейчас. Боль. Обида. Как сладко…
Выпустив руку своего соседа, она сделала шаг ко мне. Теперь мы оказались совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Но я не спешила приближаться к Дарианне, равно как и она предпочитала оставаться вне досягаемости.
– Как жалко, Яни, – театрально вздохнула она. – А ведь все могло быть куда проще. Ты могла бы влюбиться в малыша Доминико еще тогда. Вы же энергетически совместимы, и только слепец не ощутил на том балу, как ваши магии тянулись друг к другу. Ты могла бы подчиниться зову силы вопреки желаниям отца и сбежать на край света с этим юным ниареттским щенком. Опозорить себя. Оказаться вычеркнутой из линии наследования. Но нет. Ты же хорошая, послушная Яни. Правильная до зубной боли Яни. Добрая, всепрощающая Яни.
Ненависть, черная и злая, захлестнула меня, словно штормовая волна, такая знакомая, точь-в-точь такая же, как тогда, когда я рассказала Дарианне о нашей с Доминико свадьбе. Я почти физически ощутила ее разрушительную мощь. Чистая, слепящая ненависть врезалась мне в грудь с такой силой, что вышибла воздух из легких, заставив сердце пропустить удар. Я захлебывалась в этой ненависти, тонула в ней, а Дарианна равнодушно наблюдала… как и всегда…
Дарианна. Как же больно было осознавать ее истинные чувств, впервые не прячась от неприглядной правды за самой себе подсунутыми отговорками. «Это просто случайность». «Она еще ребенок». «Она не могла знать». «Она не понимает».
Сейчас я видела ее истинное лицо, то, что всю мою жизнь оставалось скрытым за маской моей собственной слепой любви. Воспитанная холодным и отстраненным отцом и равнодушными гувернантками, я мечтала о близком человеке… И Дарианне было так легко заставить меня поверить, что мы были по-настоящему близки. Ослепленная страхом одиночества, я не чувствовала ментальных приказов. Текущая вода, как говорил старый мастер аль-Раид…
– Я любила тебя, – отчаянно прошептала я.
Дарианна рассмеялась.
– Любила, – передразнила она. – Любила, да. Думаешь, мне нужна была твоя любовь? Наследница рода Астерио, щедро одаренная магическими талантами. Любимая дочь, идеальная падчерица. Ты могла иметь все – и не хотела этого. Власть плыла к тебе в руки, а ты морщилась и отворачивалась. Я знала твои мечты, Яни, знала все эти банальные глупости. Обветшалый домишко на окраине, никчемная благородная работа. Ты хотела помогать. Униженно служить на благо жалких плебеев, словно рабыня или заключенная, – о да, я уверена, в тюрьме твое трудолюбие было оценено по достоинству. Знаешь, ты сама жалкая. Жалкая дура. Ты возилась с этим никчемным Идо, с Флорией, дочкой горничной. С сыном конюха, с племянником этой проклятой жабы Тиа, с этим противным младенцем гувернантки, из-за которого она чуть не бросила нас. Даже облезлую дворняжку, которая прибилась к нашей резиденции в Фиоренне, ты попыталась увезти с собой во дворец. Думаешь, все, что с ними произошло, было случайно?
– Теперь уже нет.
Последние иллюзии покидали меня вместе со словами Дарианны. Шторм злобы не утих, но чем яснее я понимала, кем на самом деле все время была моя сестра, тем слабее становилось давление ее темной силы.
На меня снизошло отстраненное спокойствие. Я заглянула в глаза леди Меньяри, уже четко осознавая, что вижу перед собой чудовище, расчетливое и безжалостное, лишенное всего человеческого. Ей было чуждо сострадание, незнакома любовь. Она способна была испытывать лишь ненависть и презрение.
Словно ощутив произошедшие во мне перемены, Дарианна резко подалась вперед, болезненной хваткой вцепившись в мои обнаженные запястья. Ментальная магия заструилась сквозь ее унизанные кольцами пальцы: «подчинись», «уничтожь себя».
Приказ накатывал гнилостными волнами, стремясь поглотить, подчинить меня извращенной воле Дарианны. Он проникал под кожу, струился по венам черным ядом. Перед внутренним взором проносились воспоминания детства: Дари улыбалась мне, радостная, довольная, счастливая. Когда-то от одной ее улыбки у меня теплело на сердце, и я готова была почти на все, только бы младшая сестра, рано потерявшая мать, была счастлива. Выполняла любые ее капризы, прикрывала перед отцом, делала за нее артефакты, соглашалась на совместные шалости, зачастую плохо заканчивавшиеся для меня.
«Ты знаешь, чем ты можешь помочь, – внушала Дарианна. – Убей себя. Забудь обо всем и уйди из жизни, позволив мне наконец обрести желаемое. Сделай меня счастливой. Меня, твою любимую, единственную сестренку…»
Огненный вал ментального приказа обрушился на меня, но так и не коснулся разума. Дарианна пыталась снова и снова, но ядовитые щупальца ее силы ломались о невидимую преграду моего ментального щита. Я чувствовала, как она теряет над собой контроль, начинает нервничать, едва сдерживая поток опасной силы.
Длинные ногти впились мне в кожу, пропоров ее до крови.
– Что происходит? – Красивое лицо исказилось от рвущейся наружу злобы. – Как ты?..
– Мой учитель, джии аль-Раид рассказывал, что в Иллирии ментальную магию понимают совершенно превратно. Для нас она становится лишь очередным способом достижения цели любой ценой, превращается в инструмент насилия и устрашения, подчиненный и извращенный порочными умами. Но в Циндрии магия отличается от нашей. Ей учат иначе, ее чувствуют иначе. Она идет из другого места – из души, из сердца. И горит сильнее, когда ей надо гореть.
Я почувствовала, как руки Дарианны дрогнули, а хватка немного ослабла. Она ощутимо занервничала. Слишком много энергии ушло на подчинение целого зала гостей и собственного супруга. Она уже почти выбилась из сил – я ощущала это ясно, как никогда.
– Остановись, Дари, – мягко проговорила я, вкладывая в свои слова лишь малую толику собственной силы. – Остановись.
Она резко отшатнулась, разрывая контакт. На ее лбу проступили капли пота, щеки осунулись, губы побледнели. Дарианна тяжело дышала, сжав руки в кулаки до побелевших костяшек. Собственная ненависть, отраженная от моего щита, разрушала ее.
– Если так, я просто убью тебя с помощью магии, – процедила она. – Выжгу, как экзотическую заразу.
Ладонь Дарианны скользнула по расшитому лифу платья, чтобы вытянуть из кристаллов-накопителей, хранивших магию рода Астерио, силу, достаточную, чтобы раз и навсегда уничтожить меня. Но…
Несколько секунд ничего не происходило. Скрестив руки на груди, я ждала, когда сестра обратит внимание на маленький, но такой очевидный факт. Магия не подчинялась ей.
– Какая чудная штука эти фиоренские артефакты, – сладко проговорила я. – Нужно заказать еще, говорят, местные законники как раз подготовили новую партию. Выяснилось, что прошлую выкупили некоторые личности, ментально пожелавшие остаться неизвестными, во время вашего с Аурелио визита к леди Сантанильо в конце зимы… и так опрометчиво оставили на хранение во дворце Астерио.
Глаза Дарианны, потемневшие от гнева, яростно сверкнули. Она заозиралась в поисках блокиратора.
– Тианна позаботилась, чтобы кристаллы были вне досягаемости.
– Как ты могла, – неверяще прошептала Дарианна. – Ты… С этой жабой… Против меня… Как ты могла?
Можно было лишь удивиться, сколько притворства скрывалось под маской восторженной глупышки, которую Дарианна носила с самого детства. Даже сейчас, когда, казалось бы, все покровы лжи были сорваны, она продолжала разыгрывать горькую обиду, надеясь, верно, склонить меня на свою сторону.
Дарианна никогда не умела проигрывать.
– Все, Дари. Пора опустить занавес, эта пьеса окончена.
– Нет.
Ее взгляд упал на лежащий в стороне кинжал Аурелио. Она метнулась было к нему, но, прежде чем я успела перехватить Дарианну, двери янтарного зала с грохотом распахнулись, впуская внутрь два десятка законников под предводительством верховного обвинителя.
В первый момент, увидев больше сотни людей, застывших в причудливых неестественных позах, законники опешили. Они с опаской переглядывались, не решаясь подойти к нам. Дарианна сориентировалась быстрее. Картинно всхлипнув, она бросилась на шею верховному обвинителю.
– Доминико, меня оговорили! – запричитала она, заливаясь слезами. – Янитта интригует против своего отца и меня! Она сговорилась с Тианной, а мачеха всегда стремилась к власти. Они травят отца и моего любимого сводного брата! Проверьте сами – любой зельевар с легкостью подтвердит мои слова! Доминико, – Дарианна простерла к нему руки, умоляя, – ты же мне веришь? Доминико, милый мой, пожалуйста… Арестуй ее!
– Выполнять, – холодно прищурившись, приказал верховный обвинитель.
На тонких запястьях Дарианны, словно нарочно вытянутых перед собой, сомкнулись наручники фиореннской работы.
Она вздрогнула. Мне показалось, будто Дарианна до последнего не верила, что Доминико может ослушаться ее воли, отдав подобный приказ. Вывернувшись из рук конвоиров, она вновь кинулась к нему, стиснула его пальцы в своих ладонях. Защитные амулеты полыхнули тревожно-алым.
На лицах законников отразился неподдельный ужас. Они отпрянули в тщетной надежде спастись, если беспечный верховный обвинитель, словно в насмешку пришедший за преступницей без должной защиты, вдруг сорвется, повинуясь приказу менталиста.
– Я невиновна, Доминико! – выкрикнула Дарианна. – Невиновна!
Доминико по одному разжал ее пальцы и вновь передал леди Меньяри конвоирам, лишившимся дара речи при виде верховного обвинителя, сохранившего здравый рассудок после ментального контакта. И на этот раз ее держали крепко.
Дарианна обернулась ко мне:
– Как?
Я коротко усмехнулась. Если бы я увидела такое еще вчера, сама не поверила бы, что это возможно…
– Устойчивость к нежелательному ментальному воздействию. Часто встречается среди выходцев из Ниаретта, в чьих жилах течет кровь народов Залива. Как думаешь, почему его величество взял на службу южанина, да еще и позволил ему продвинуться на самый верх?
– Так это было подстроено? Ты устроила весь этот фарс? – В голосе Дарианны зазвучала неподдельная обида. – Лгунья! У вас ничего против меня нет, кроме голословных обвинений. И выплеска силы… но он мог быть твоим! Ты… Ты зачаровала меня своей грязной магией!
– Разве? – Подойдя к ближайшему из гостей, все еще державшихся за руки, я осторожно прикоснулась к его плечу, убирая ментальное воздействие. – Посмотри, здесь целый зал свидетелей. И доказательств тоже предостаточно.
Мужчина вздрогнул всем телом, стряхивая оцепенение. Он удивленно заозирался, пытаясь вспомнить, что произошло и откуда в зале, еще недавно полнившемся музыкой и весельем, вдруг оказался целый отряд законников и закованная в наручники хозяйка бала. Следом за ним начали приходить в себя остальные гости, и через минуту не осталось никого, кто еще находился бы под воздействием ментального приказа.
– Господин верховный обвинитель! – Из толпы растерянных гостей послышался знакомый голос. Мой партнер по ромильезу торопливо пробирался к нам. Вид у него был взволнованный, но решительный. – Господин верховный обвинитель, мне срочно надо поговорить с вами.
По залу пронесся шепоток. Лорды и леди как по команде один за другим поворачивали головы в сторону Доминико.
– И мне!
– Я бы тоже хотела кое-что сообщить.
– Уделите минутку внимания.
Обеспокоенные гости обступили верховного обвинителя и наперебой принялись пересказывать, что произошло во время бала. Краем глаза я заметила, как законники вывели Дарианну и как пришедший в себя Аурелио нетвердой походкой направился к столу с напитками. На меня никто не обращал внимания, но сейчас это было даже к лучшему.
Я все еще ощущала отголоски прежней боли. Прошлое перевернулось и разрушилось, обнажив неприглядный остов. Детство, казавшееся когда-то безмятежно счастливым, извратилось до неузнаваемости. Я чувствовала внутри лишь холод и опустошение…
Теплые ладони опустились на плечи, притянули к жесткому, сильному телу.
Нико.
Он обнял меня сзади, согревая и придавая уверенности, и тихо зашептал, что понимает, как мне сейчас тяжело. Но он рядом, он со мной. Вместе мы справимся с чем угодно – и с наводнением, и с вулканом, и даже с традиционной свадебной церемонией по-ниареттски…
Я удивленно повернулась к нему.
– Традиционная свадебная церемония?
В желто-карих глазах Нико плясали хитрые искорки.
Он широко улыбнулся, и я не смогла не ответить на эту улыбку.
Где-то глубоко-глубоко внутри из пепла прогоревшего прошлого пробился, расправив крохотные листочки, робкий росток зарождающегося счастья.

* * *

Лорд Бальдасарре Астерио принял нас в большом зале. Поддерживаемый верной Тианной, недавно родившей второго сына, он медленно поднялся на возвышение, где под расшитым серебристыми рыбками синем парчовым навесом располагалось его кресло. Резная трость гулко постукивала по ступеням. Пальцы крепко, с видимым усилием, охватывали рукоять, но походка лорда, как и прежде, оставалась величественной и твердой. Стойкость отца перед физической слабостью всегда внушала мне уважение.
Он поприветствовал меня небрежным кивком головы, так, словно не было тех долгих восьми лет, что я провела в заточении в тщетной надежде получить хоть коротенькую весточку от семьи. Словно не было ареста Дарианны, расследований, судов и затяжной болезни, едва не приведшей его к смерти. Лицо отца, спокойное и бесстрастное, казалось, ничего не выражало. Лишь по мельчайшим, едва заметным деталям – по сетке морщин, проступивших на его осунувшемся лице, по волосам и окладистой бороде, где за последние месяцы прибавилось седины, по опущенным уголкам губ и рваному пульсу бело-серебряной энергии – чувствовалось, что предательство Дари ударило сильно. Но лорд Бальдасарре привычно прятал истинные эмоции под непроницаемой маской отстраненной вежливости.
Я с трудом подавила желание развернуться и уйти, но натолкнулась на умоляющий взгляд Тиа. Мачеха едва заметно покачала головой, напоминая о данном после бала обещании. Я сама согласилась на встречу с отцом.
Хоть и понимала: сделать это будет непросто.
Лорд Астерио жестом подозвал меня ближе. Я замерла, не доходя шага до нижней ступеньки возвышения. Доминико встал за моей спиной в молчаливой поддержке.
Отец оглядел нас с поистине царственным величием и начал без вступлений:
– Мы с леди Тианной обсудили будущее Веньятты и пришли к выводу, что с учетом слабого здоровья нашего старшего сына Умберто роль наследника для него будет слишком трудна.
– Я уверена, что в отсутствие яда и ментального воздействия здоровье Берто будет крепнуть с каждым днем, – мягко сказала я, сделав вид, что не понимаю, куда он клонит. – Подобные изменения не происходят сразу.
– Слишком большой риск. Мы древний, уважаемый род. Астерио нужен сильный лидер.
– У вас есть время подготовить его, отец. К тому же сейчас самое время нанять подходящих наставников для близнецов. Когда девочки подрастут, они смогут помогать брату.
Отец поглядел на меня сверху вниз из-под насупленных бровей. Он ждал, что я сдамся, покорюсь, как делала это всю жизнь. Но я упрямо молчала. Спиной я ощущала присутствие Доминико, и его темная энергия обнимала меня мягким облаком, придавая мне сил.
Наконец лорд Астерио вновь заговорил.
– Янитта, – с нажимом произнес он, – я хочу восстановить тебя как наследницу рода.
– К сожалению, я вынуждена отказаться. Как жена верховного обвинителя, я должна буду последовать за супругом в Ромилию.
Похоже, отец неправильно понял мои слова. Он приободрился, выпрямился, словно ему уже удалось заручиться моим согласием.
– Всего на три года, – возразил он. – Мне известно, что его величество уговорил Доминико Эркьяни занять эту должность только на три года. Немалая уступка с его стороны. Но три года – не такой уж значительный срок. А потом…
– Мы уедем в Ниаретт.
Мне показалось, отец не ожидал подобного ответа.
– Ты же понимаешь, что Ниаретт – это совершенно не то, что Веньятта, – осторожно проговорил он. – Ты привыкла к определенному уровню жизни, а там…
Проглотив готовый сорваться с языка дерзкий ответ, что за последние годы привыкнуть мне пришлось разве что к жесткой тюремной постели, грубой одежде и работе на пределе сил, я безмятежно улыбнулась.
– Уверена, что Ниаретт, родина моего мужа, чудесный край.
Отец замолчал, задумчиво покусывая губу. Было видно, что мое решение казалось ему верхом глупости, но в присутствии верховного обвинителя он воздержался от резких эпитетов, какими обычно награждал южные земли Иллирии.
– Доминико, – лорд Бальдасарре перевел взгляд на моего мужа, – вы человек разумный, вы, несомненно, понимаете, что Веньятта – земля несметных богатств…
– Не думаю, что правитель-южанин – это то, о чем мечтают веньяттцы, – прохладно произнес Доминико.
– Но род Эркьяни сейчас в фаворе у Короны. Подумайте, сколь многого вы сможете достичь, объединив под своей рукой юг и север Иллирии. Особенно сейчас, когда наши политические противники настолько ослаблены…
В глазах отца вспыхнул азарт. Казалось, он уже представлял наследников, берущих под контроль все земли Иллирии одну за другой. Веньятта, Ниаретт, Ромилия… а там – кто знает – может настать день, когда управление всей страной перейдет в руки потомков славного древнего рода Астерио…
Все это так напоминало честолюбивые замыслы Дарианны. Я устало подумала, что в чем-то сестра куда больше походила на роль наследницы Бальдасарре Астерио, чем я. Настоящая дочь своего отца, хитрая, расчетливая, всегда и во всем стремящаяся получить свою выгоду…
Я никогда не хотела становиться такой.
– Отец, не забывайте, что я менталист. Менталист во главе древнего рода Астерио – не самое удачное решение.
– Менталист, заслуживший аудиенции у короля! Влияние твое и твоего супруга на Бартоломео Леони Первого оказалось достаточно велико для того, чтобы поднять вопрос об изменениях в судебной системе и отмене презумпции виновности для людей с ментальными способностями. Для Веньятты честь иметь подобного правителя.
Я вздохнула. За прошедшие годы отец совершенно не изменился. Сейчас я ясно видела, что дело было вовсе не во влиянии Дарианны на его разум. Лорд Бальдасарре Астерио всегда был расчетливым интриганом и хитрым политиком. Восемь лет назад опальная дочь представляла угрозу его положению, а сейчас он видел во мне хорошую возможность укрепить политические позиции рода…
И ничего более.
Игнорируя предупреждающий взгляд Тианны, я сделала шаг назад.
– Это не имеет значения. Извините, – я присела в неглубоком реверансе, выражая формальное уважение отцу и мачехе, – мы торопимся.
– Янитта…
Голос лорда Бальдасарре дрогнул. Я замерла и медленно подняла на него взгляд. Отец был бледен, пальцы нервно сминали ткань камзола. Увидев, что я смотрю на него, он опустил взгляд.
– Я… Я должен извиниться перед тобой. – Казалось, он с трудом подбирал слова. – Я поспешил поверить досужим домыслам. Бросил тебя в беде…
Сердце болезненно сжалось.
– Не стоит, отец, я не держу зла, – тихо ответила я. – Все позади…
Он с видимым облегчением улыбнулся.
– Отлично. Тогда я позову Пьетро, и мы составим новое завещание. Восстановим тебя в статусе, объявим на следующем балу как новую наследницу. – Он бросил быстрый взгляд на мой совершенно плоский живот. – Твой сын сможет занять место наследника Ренци, уверен, я сумею продавить этот вопрос. У бедняги, как ты знаешь, не осталось сильных прямых наследников. Разумеется, придется отдать мальчика на воспитание в Ромилию, но, поверь, род Меньяри не поскупится на самых лучших учителей. В Фиоренне подрастает недурной наследник, очень перспективный юный лорд, и твоя первая дочь составит ему прекрасную партию. А насчет Аллегранцы…
Лорд Астерио всегда и во всем оставался лордом Астерио.
Я оборвала амбициозные мечты отца взмахом руки.
– Я настаиваю на том, что наследником рода Астерио и будущим правителем Веньятты должен быть один из твоих младших детей.
– Почему? – с искренним непониманием воскликнул Бальдасарре. – Ты же сказала, что не держишь зла…
Я только покачала головой. Сколько бы я ни старалась объяснить, он не услышит ни одного моего слова. Увы…
Мы сухо раскланялись с четой Астерио. Отец с непоколебимым упрямством пригласил нас на прием, который должен был состояться через неделю. Мне думалось, он до сих пор считал, что еще сумеет убедить меня – возможно, через Доминико – вступить в права наследования землями Веньятты. Но в крепких объятиях Тиа чувствовалось прощание. Она понимала.
– Спасибо, Яни, – тихо прошептала она, прижимая меня к себе. – За все.
– Я обещала его выслушать и сдержала слово. Но большее… извини. Мы уедем в начале недели, как и собирались. И… вряд ли после этого отказа отец еще захочет меня видеть…
– Я понимаю, – кивнула мачеха. – Но… Если лорд и леди Эркьяни пришлют официальное приглашение, скажем, на празднество в честь рождения наследника, лорд Бальдасарре Астерио с супругой будут обязаны его принять. И, я уверена, хоть Бальдо никогда не признает этого вслух, – еле слышно добавила она, – он сделает это с радостью.
И отчего-то мне совершенно глупо хотелось в это верить.

* * *

Чинторро мягко замер у маленькой пристани на одном из зеленых островков, в изобилии раскинувшихся по заливу Веньятты. Завтра мы отправлялись в столицу, и я не смогла отказать себе в удовольствии последний раз прокатиться по узким каналам родного города. Нико выпустил меня из объятий и, ловко запрыгнув на причал, подал мне руку.
Мы углубились в переплетение улиц. Стоял мягкий теплый вечер, из приоткрытых дверей кофеен и ресторанчиков, до отказа забитых жителями города, приезжими торговцами и моряками, доносились отголоски смеха и веселая музыка. Мимо проходили обнимающиеся парочки, через щели ставен пробивался неяркий свет.
Особые купальни, выстроенные вокруг горячих ключей предприимчивым ниареттским купцом, переселившимся в Веньятту, сверкали в лучах фонарей голубыми изразцами плиток. Хозяин уже ждал нас, услужливо распахнув двери. В столь поздний час купальни были пусты, но именно на это я и рассчитывала, когда договаривалась о нашем приезде.
– Вчера запеченная шейка по-ниареттски, сегодня купальни, – шутливо фыркнул Нико, привлекая меня к себе. – Я начинаю что-то подозревать…
Полуобернувшись, я хитро посмотрела на него.
– Однажды кто-то очень мудрый сказал мне, что для того, чтобы понять землю, надо попробовать ее… На вкус, на ощупь… Каждой клеточкой тела.
С нескрываемым наслаждением я увидела, как потемнел его взгляд.
– Шалунья.
Хозяин подвел нас к проходу, где располагалась небольшая купальня, выкупленная мною на этот вечер. Я пропустила Нико вперед, жестом указав ему на низкую глухую дверцу, которая вела в комнатку, где можно было переодеться. Супруг окинул меня вопросительным взглядом, но, так и не получив ответа, отчего я отказалась идти вместе с ним, молча скрылся внутри.
Когда за Нико закрылась дверь, я нервно выдохнула и направилась в соседнюю комнатку. Медленно, пуговка за пуговкой, расстегнула платье, выскальзывая из легкого струящегося шелка. Особым образом переплела волосы. Сердце колотилось как безумное, щеки горели. Замерев, я вслушивалась в шорохи за стенкой и ждала.
Хлопнула дверь. Послышались негромкие шаги, и вскоре в глубине купальни раздался плеск: Доминико зашел в воду. Пора.
Отбросив внезапное смущение, я шагнула в наполненную теплым паром купальню.
– Господин верховный обвинитель!
Наполовину приподнявшись из воды, Доминико обернулся и замер.
Единственная шпилька с тихим звоном упала на изразцовый пол, и волосы, больше ничем не удерживаемые, рассыпались по моим плечам.
– Леди Эркьяни. – Голос супруга прозвучал хрипло, глухо.
Голодно.
Темный голод плескался в его глазах, находя отклик в моем теле. Приподняв подол нижней сорочки, я медленно скатала и сняла чулки. Один, затем второй.
Доминико подался вперед – совсем чуть-чуть, едва заметно. Разгоравшаяся страсть в его глазах мешалась с едва прикрытым удивлением. Черные щупальца его энергии потянулись было ко мне, но так и не дотронулись. Я остановила его взмахом руки.
– Тише…
Босые ступни коснулись края теплой плитки. Я помедлила лишь мгновение, а потом шагнула в воду. К нему.
Он так и не шелохнулся, мой удивленный, не верящий своим глазам Паук.
Я окунулась, позволив нижней сорочке полностью намокнуть, обрисовать контуры тела полупрозрачной тканью. Улыбнулась, слизнув с губ капельки воды.
Доминико едва заметно вздрогнул. Вспомнил.
Я поймала его ладонь. Заставила разжать пальцы, коснуться ворота моей сорочки.
Темный голод рвался из его глаз, готовый поглотить меня целиком.
И я жаждала этого.
– Ну?
Пальцы сжались на вороте – и застыли.
– Ты же хотела милого вежливого мужа, – хрипло произнес Доминико. – Дважды в месяц, в ночной тьме, по предварительной договоренности… И только после долгих-долгих… убедительных… просьб.
– Так скажи «пожалуйста», – шепнула я, прижимаясь к нему. – Убедительно.
Уголки его губ дрогнули.
– Пожалуйста.

Эпилог 

– Что-то не так, мама, что-то не так!
Маленькая Эли ураганом влетела в гостиную, сопровождаемая измученной няней. В крохотной ладошке был зажат крупный прозрачный кристалл, подозрительно похожий на заготовки накопителей, которые Доминико недавно выточил для светильников в детских. Эли выглядела неподдельно расстроенной. Голубые глаза блестели от подступающих слез.
Я отложила в сторону книгу. Старый черный кот, лежавший на моих коленях, спрыгнул вниз и потерся о ноги Эли, выпрашивая ласки. Почти с самого рождения дочки это был самый верный способ успокоить ее. Мигом забыв о слезах, девочка потрепала любимца по лоснящейся черной шерсти, а после уселась рядом со мной, прижавшись к моему боку.
– Что случилось? – мягко спросила я.
Дочь протянула мне кристалл:
– Он не светится. Я хочу сделать так, чтоб он светился. Ярко. Бум!
Прикоснувшись к кристаллу, я ощутила спутанное плетение тонких энергетических нитей, натянутых между гранями накопителя. В свои неполные пять Эллианна демонстрировала недюжинные способности к магии, напитывая силой даже сложные артефакты, но для создания плетений ей пока не хватало усидчивости.
– Давай посмотрим, что не так, хорошо?
Эли с серьезным видом кивнула.
Я накрыла своими ладонями ее крохотные пальчики, помогая расплести энергетический клубок. Девочка восхищенно охнула, наблюдая, как внутри кристалла зарождается темная искорка, постепенно становясь все ярче и ярче. Поверхность накопителя начала нагреваться, но я не позволила ей слишком разгореться, чтобы не обжечь ладошки Эли.
– Мама, – она подняла на меня сияющий взгляд, – у меня получилось! Получилось!
Эли заскакала по комнате, размахивая светящимся кристаллом. Я с улыбкой наблюдала за дочерью, чувствуя, как внутри ярким огоньком вспыхивает, словно напитавшийся энергией артефакт, щемящее счастье.
– А теперь давай сделаем бум!
Через распахнутую дверь до нашего слуха донесся лай и дробный перестук копыт. Нико и мальчики возвращались с прогулки. Вовремя. Взвизгнув от радости, Эли бросилась на балкон. Она беззаветно любила отца и братьев и каждый раз ждала их возвращения как маленького праздника.
Я вышла следом за дочерью. Огромный цветущий сад, окруженный низкой живой изгородью, раскинулся под нашим балконом. Загородный дом лорда Эркьяни располагался у подножия холма, утопленный в зарослях раскидистой акации. А дальше, всюду, куда доставал глаз, виднелись виноградники с крохотными сторожками смотрителей, рощи узловатых оливковых деревьев и крохотные белоснежные деревушки, от которых во все стороны разбегались нити проселочных дорог. У самого горизонта величественно вырастала громада вулкана.
Всадники показались из-за поворота. Впереди ехали мои мальчишки – Адриано, Лучиано и Риккардо. Между копытами лошадей бесстрашно вертелись собаки, оглашая окрестности заливистым лаем. Нико замыкал кавалькаду, зорко следя за сыновьями.
Увидев меня и Эли, он помахал нам рукой. Лицо супруга осветила широкая улыбка – его любимые девочки ждали его. Жаркое южное солнце клонилось к закату, расцвечивая небо яркими красками. Канареечно-желтый воздушный змей гордо реял, поднимаясь к самым облакам, как символ нашего безмятежного счастья.
И все наконец-то было именно так, как нужно.